– Альпер – порядочный прохвост, КГБ свое дело сделает, имеет прямое отношение ко времени убийства Шкета. Пользовался своей машиной, не всегда Геля бывала с ним. Первых два дня в Сочи, по крайней мере, были вне поля зрения. Тут все ясно, остается неясным только мотив первого и второго убийства. А мотив может быть ключом к раскрытию преступления и дорогой к убийце. Мы свое дело сделали, и сделали как надо. В общем, мавр сделал свое дело. На сегодня намечается одно мероприятие: даю банкет в вашу честь. Умывайтесь, приводите себя в божеский вид и идем в ресторан, столик я уже заказал. Будем гулять, завтра я уезжаю.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
«То, о чем я буду рассказывать, почти все правда, потому что частью этой правды был я сам. Герои? У них другие имена, а все, что они совершали в годы войны, их подвиги – это было настоящее, то, что они считали просто своей войной, и для каждого из них это была его большая война. Кто-то может найти сходство со своей судьбой, и такое может быть. Говорят, в мире существует по семь двойников, а уж боевые сражения порой похожи между собой как братья-близнецы. Отрицательным героям в этом повествовании проще, они сразу себя узнают, но и их имена здесь звучат по-другому, ведь могут быть и претензии. Мол, была амнистия и мы теперь такие же чистенькие, как и все.
Я до сих пор не могу ответить на вопрос: зачем я влез в эту историю и шаг за шагом распутывал клубок человеческих судеб? Очевидно, хотелось докопаться до правды, чтобы поставить героев на свои места, а подонков там, где и положено подонкам. Может быть, проще было выдавать героические эпизоды из прошлого? Конечно, проще, только история распоряжается всем помимо нашей воли. Поэтому и начну все с самого себя, а дальше будет видно.
Как я стал журналистом? Никто в детстве не мечтает им быть, не играет в журналиста. Интересно, а как можно было бы играть в журналиста? В вора, в сыщика – да, а как в мою профессию? Одни учатся на факультете журналистики и потом называют себя журналистами. А я там не учился. Я просто начал писать, сам мысленно представлял картины и описывал их, говорил за людей, которых видел, а потом, со временем, они сами стали у меня говорить. Мать считает, что у меня божий дар, божья искра. А я думаю, что все так могут, только им лень заниматься таким «пустым» делом. Люди стали настолько рациональны, что ничего писать не будут, если им не заплатят. Иногда меня спрашивают, много ли я получаю. Я честно говорю, что до зарплаты не всегда хватает. Не верят, считают, что гонорары у нас баснословные. А я иногда сижу за машинкой часами, хотя знаю, что никто никогда у меня это не купит и не опубликует. Спустя годы перечитываю и приятно удивляюсь, откуда пришла такая мысль, как она оформилась в эпизод.
Наверно, в это дело я влез потому, что захотелось острых ощущений. Наш Главный – либерал и сторонник творческой инициативы, поэтому я себе и позволил искать, копать, писать, но не в ущерб делу, за которое мне выплачивают зарплату. И самое ценное, чго я получил, занимаясь этим хлопотным делом, – это знания о людях, замечательных людях, которых я узнал, разъезжая по стране и за рубежом. Меня поражала их фантастическая скромность: они не умеют оценивать собственные поступки. Рискуя жизнью во время войны, не видят в этом ничего особенного. Порой даже не хотят вспоминать. И тогда требуется подлинное искусство журналиста, чтобы получить от них то, что необходимо. Вот таким был для меня Филипп Максимович Саблин…»
В то утро Виктор встал рано. Не то что ему надо было, а так уж получилось, проснулся и не смог заснуть. Он сел на край кровати, опустил привычно ноги на пол, сразу попав ими в шлепанцы, и поглядел в большое круглое зеркало, висевшее на стене напротив. Вид ему не понравился: помятое со сна лицо с отпечатками от подушки на щеке и припухшими глазами.
– Все, хватит всяких встреч! – проворчал он. – Надо делом заниматься, а то во цвете лет загудишь в Кащенко.
Виктор потянулся, встал и еще раз внимательно поглядел на себя в зеркало. – На двадцатисемилетнего ты сейчас не тянешь. Такая морда смотрится на сорок! А все Рэм! «Давай еще по чуть-чуть, давай еще по-немногу, по двадцать капель». Я ему выдам, когда приду в редакцию.
Переливчато звякнул телефон. Аппарат стоял на полу возле ног. Виктор неторопливо дотянулся и взял трубку.
– Это Шмелев? – спросил густой бас.
– Шмелев! – еще не определив, кому он принадлежит, ответил Виктор.
– Вы действительно спецкорр журнала?
– А в чем, собственно, дело? – разозлился Виктор оттого, что не может узнать, кто говорит.
– Пьешь как лошадь! – захохотали в трубке.
– Ну и скотина! – улыбнулся Шмелев, поняв, наконец, что разыгрывает его Рэм, с которым они были вчера в Доме журналиста.
– Головка бо-бо? Хочешь рюмку таблеток?
– Пошел ты со своей рюмкой! Противно глядеть на рожу, будто топтались по ней. Ты чего звонишь в такую рань?
– Чтобы в редакцию не опоздал. Сегодня шеф будет вздрючку давать за ошибки в номере. Ты дежурил по номеру?
