В глубоком дорогом кресле, положив ноги на банкетку, сидел, а точнее полулежал мужчина. На вид ему можно было дать не более пятидесяти пяти лет. Густые, с легкой проседью темные волосы тщательно причесаны – волосок к волоску. Его лицо было мужественным и несколько самоуверенным, а точнее, скорее выдавало самодовольство. Он был широкоплечим и, видно, в молодости довольно интересным мужчиной. Одежда его состояла из ослепительно белой рубашки с галстуком и спортивной куртки. На коленях он держал красочный альбом Рериха и просматривал его с помощью большой лупы в оправе. Напротив всю стену большого кабинета заполняли книжные полки, где важное место занимали книги по искусству. Возле кресла мигал красноватыми бликами электрический камин, создавалось впечатление, что там пламя и жаркие догорающие поленья.
Звонок в двери пискнул и залился трелью. Хозяин не оторвался от лупы, продолжая рассматривать репродукцию.
– Юля! Открой, пожалуйста! – крикнул он жене.
Невысокая, слегка полнеющая, красивая брюнетка с короткой аккуратной стрижкой, в темном, с яркими цветами кимоно неслышными шагами, заглушенными ковром, прошла в переднюю и распахнула дверь. На пороге стоял Шмелев с неизменным своим «дипломатом».
– Добрый день! Мне нужен Филипп Максимович.
– Проходите! – Юля отступила от двери и громко в глубь квартиры крикнула:
– Макс, это к тебе!
Шмелев двинулся по коридору, стены которого были увешаны всевозможными иконами, и оказался в комнате, где в глаза ему прежде всего бросился черный полированный рояль. На его крышке стояла небольшая икона, изображающая Иисуса Христа в короне, а середину в желтом круге занимала мадонна с младенцем. Она произвела на Виктора большое впечатление, поражая своей четкостью и выразительностью, своей притягательной силой, которую ей придал неизвестный художник, проживавший в какие-то далекие времена.
Шмелев сумел мгновенно ухватить взглядом иконы на стене, шкафы, где вперемежку с книгами в дорогом тиснении расположились предметы антиквариата: вазы, шкатулки, табакерка, бронзовые часы с узорами. Он быстро справился со своим легким замешательством, мельком оглядывая светло-коричневые мягкие дорогие кресла, столик с гнутыми ножками и цифровым телефоном на нем, инкрустированный буль, напольные часы и бронзовые канделябры.
И только после этого скользящего оценочного изучения музееобразной комнаты Виктор взглянул на хозяина, который почти вписался своей аккуратностью в этот интерьер. Здесь он показался ему совсем другим, менее доступным чем в Сочи.
Снисходительно ухмыльнувшись мимолетной растерянности журналиста, Саблин сбросил с банкетки ноги и поднялся. Ростом он был высок, так показалось Виктору, на юге смотрелся ниже. Но и здесь он не имел преимущества перед Виктором. Сильный, слегка грузноватый, он выглядел довольно бодрым. Своим острым, пронзительным взглядом карих глаз хозяин буравил Шмелева и приветливо улыбался. Его лицо не отражало никаких прошлых переживаний, лишь возрастные морщины на лбу, как и у каждого человека его возраста. Лицо рано не состарилось и выглядело довольно свежим после бритья и ухода. Он был среди этого старинного богатства скорее похож на респектабельного буржуа, графа, князя из кинофильмов о старых временах, но никак не на обычного человека.
– Давай, Виктор, устраивайся как будет удобно, – крепко пожимая руку Шмелеву, проговорил низким приятным голосом хозяин. – Я тут на досуге поразмышлял и решил, что все-таки я, наверно, не прав, надо тебе немного рассказать из своей жизни. Ты мне своими вопросами разбередил душу прошлый раз. Я как-то избегал всех этих воспоминаний, отгородился от них, чтобы пожить в покое и душевном равновесии. Жестокое было время: страдания людей, гибель близких друзей, товарищей. Как не отгораживаешься, а они, как живые, иногда встают в твоей памяти, встают и смотрят, смотрят и молчат. И я понял так, что говорить за них надо мне, поэтому рассказ мой – это рассказ не обо мне, а о моих друзьях, товарищах, всех погибших в те времена. Это их право на вторую жизнь, и поэтому, я думаю, мой долг – дать им эту вторую жизнь.
Виктор смотрел на этого человека, который был для него пока загадкой, таинственной личностью, и с трудом подавлял в себе внезапно возникшее волнение.
Саблин мельком взглянул в овальное зеркало в инкрустированной раме, подправил галстук и, перебросив ногу на ногу, привалился одним боком к подлокотнику кресла. И сейчас же откуда-то – Шмелев даже не заметил, откуда – вылез большой, пушистый, с лоснящейся шерстью черный кот. Он бесцеремонно прыгнул на колени к хозяину и стал тереться мордой о его ладонь. Саблин провел рукой по холеной спине и ссадил кота на пол.
– Иди, мошенник, иди! Ты нам мешаешь!
И кот, словно поняв эти слова, неторопливой походкой довольного жизнью любимца пошел из комнаты. Саблин непроизвольно вновь потрогал галстук, и будто разговор у них был только вчера, сказал:
– То, что ты хочешь знать, наверно, уже совсем не интересно. Давно это было, людям сейчас подавай сенсации.
