– Что тут у вас? – спросила она серебряным голоском.
– Учим вежливости дядю Витю, – заметил Рэм.
– Не забудьте, в одиннадцать летучка, – хмыкнула девушка и исчезла.
– Будет вздрючка Шмелеву, – усмехнулся Рэм.
– Если шеф начнет потакать каждому пенсику из бывших застойников, я уйду на другую работу, – сказал Виктор, собирая разбросанные Иваном листы интервью. – Ты что, не мог на пленку записать Мозамбик?
Все промолчали, занятые своими делами. Рэм снова оторвался от газеты, поглядел как Виктор на коленях достает из-под стола последний лист и сказал:
– Ты что, главного не знаешь? Перепугался, и напрасно. Он сам может встать по стойке смирно, но за сотрудника станет грудью. Знаешь, что он сказал, когда со знатным пенсиком переговорил? «Сами наворотили таких ошибок, что нам теперь десять лет их не исправить, а тут описку в журнале увидел – и чуть не помер от возмущения». Так что успокойся!
Звонок прервал их дружескую перебранку, Виктор взял трубку:
– Шмелев слушает! А, доброе утро, Филипп Максимович! Да, меня не было, ездил встречаться с делегацией из Мозамбика.
Рэм прыснул и наклонил голову. Иван улыбнулся и тоже промолчал, а Виктор продолжал: – Обязательно приду! Просто очень этого хочу! Сейчас пройдет у нас летучка, и я приеду. – Шмелев положил трубку. – Месяц молчал и вдруг вынырнул, – заметил задумчиво Виктор. – Чего это он так тянул? А в Сочи на «ты» были.
– Ты о ком? – спросил Иван.
– Помните, я рассказывал, что меня познакомили с одним героем словацкого Сопротивления? Ничего не хотел рассказывать, все ему душу бередило. В Сочи от меня отмахнулся. А сейчас сам назначил встречу.
– Чего тут размышлять? Хватай, может на книгу наскребешь. Только я что-то плохо помню, – Рэм заинтересованно уставился на Шмелева. – Как же его…? Граблин?
– Нет! Саблин. Я ему вопросы, а он улыбается и качает отрицательно головой. Он не хотел истины, он хотел покоя, – издевательским тоном говорил Виктор, – и я не смог из него ничего вытянуть. Это я, Шмелев, и ушел от него пустым. Сколько я с ним вина на югах выпил – и все зря.
– Расскажи еще раз поподробнее, – Рэм уперся локтями в стол, подпер ладонями подбородок и приготовился слушать.
– Я как-то был в Домжуре. Встретил одного парня, мы с ним летали с дипкорпусом в Грузию. Да знаешь ты его, он снимает классно. Помнишь, слайды из змеиного питомника приносил? Так вот, он мне показал в ресторане одного человека. Во время войны он совершал потрясающие подвиги в тылу у немцев. Ордена имеет чехословацкие. Фашисты его там к смерти приговаривали, а он бежал из гестаповской тюрьмы. Его голову в сто тысяч крон оценивали. По-немецки, по-словацки, по-польски – свободно. Ринулся я тогда к нему, а он в истине не нуждался. Для него поджарка по-журналистски и была превыше истины. Я к нему со всех сторон, а он ни в какую. «Было, стоит ли об этом? Кому это интересно! Вам сенсация, а мне нервотрепка. Письма пойдут, а я хочу покоя. Те пережитые годы измотали меня, и десятка лет еще мало, чтобы отдохнуть». В общем, уперся, никакой рекламы ему не надо, никакой славы – тем более. Жил в безвестности и дальше, мол, проживет. С кем раньше воевал – почти никого нет: одни далече, другие уже не помнят. Так он мне и все концы обрубил. В Сочи я его пытал – совсем глухо. Дал несколько имен, буду пытаться через них подобраться к нему. А так уже и забывать начал.
Рэм опустил руки на стол и забарабанил пальцами.
– Чего это он больше четверти века молчал? Сейчас все спешат заявить…
– Скромный, – вставил реплику Ваня. – Был же случай. Приезжает как-то генерал на один завод и спрашивает: «Работает у вас Герой Советского Союза такой-то?» Ему отвечают: «Работает такой-то, только не Герой Советского Союза, а слесарь пятого разряда». Позвали слесаря, так генерал прослезился при его виде. Оказывается он этого генерала раненого из тыла немцев вытаскивал, жизнь и честь ему спас. А что он Героя имел – никто об этом и не знал. Звезду и орден Ленина в комоде, как священную реликвию, держала жена, чистила и марлечкой прикрывала. А по праздникам – открывала. Вот она скромность, – заключил Иван.
– Сказочная скромность, – поправил Рэм. – А все же почему этот герой словацкого Сопротивления молчал под марлечкой?
– Не будь циником! – цикнул на него Шмелев. – Наверно, бывают такие ситуации, когда до конца своих дней не будешь об этом говорить, а тем более ворошить. Это нам сейчас просто на все смотреть с колокольни десятилетий.
– Ладно, не заводись! Иди копай, пока почва размягчилась, – проворчал в ответ Рэм. – Держи нас в курсе, интересно все же…
