– Да, что вы, Филипп Максимович! – воскликнул горячо Виктор. Подвиги – они всегда бессмертны. Иначе не было бы памяти о Геракле, Прометее. Подвиги бессмертны! Разве сейчас безинтересна жизнь наших отцов? А подвиг находит всегда подражание, в нем огромная сила воспитания. На вашу молодость достались Чкалов, Папанин, Матросов, Зоя Космодемьянская. А что нам? Даже ваша жизнь для нас легенда. Так что я рад вашему решению и готов вас слушать и слушать. Жаль, что после Сочи потеряно столько времени.
– Может быть ты и прав, но есть и другие более интересные и неумирающие темы. Взгляни на эти иконы. Каждая – это целая история, эпоха.
Шмелев встал и принялся разглядывать коллекцию икон.
– Трудно представить, что все это создавали человеческие руки, – произнес он задумчиво.
Саблин тоже поднялся и, заняв позу в полоборота к гостю, произнес проникновенно:
– Я расскажу тебе такие истории о некоторых из них, что ты напишешь прекрасную повесть. Феофан Грек, Дионисий, Рублев – привлекает?
– Нет! Не привлекает. Изуграфы – не моя стихия, – Виктор пристально вглядывался в икону Богоматери. – Чтобы написать такое, нужны не только руки. Наверно, сверхестественная сила водила кистью богомаза. Это Рублев?
– Да! Ты угадал. Хотя методом геометрического вписывания пользовались в те времена все изуграфы.
Шмелев продвинулся вдоль стены и остановился перед другой иконой. Саблин передвинулся вслед за ним.
– Ну, эту я знаю, тоже Рублев – «Апостол Павел». Начало пятнадцатого века. А кто делал копию?
– Не знаю. Я нашел ее в деревне под Коломной. Каждая икона здесь – это целая история. Я много поездил по стране и всегда возвращался с какой-нибудь находкой. Есть у меня один приятель, который «рыскает» по северу или посылает гонцов. Вот, бывают находки. Я кое-что у него купил.
– Таинственное время. Граница пятнадцатого века – вспышка гениальности: Феофан Грек, Даниил Черный, Дмитрий Солунский, старец Прохор, потом Дионисий с сыновьями. Они семейно делали фрески храма Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре, а сын Феодосий расписывал Благовещенский собор Московского Кремля.
Саблин с легкой улыбкой слушал Шмелева и согласно кивал головой, что означало снисходительное признание за гостем права показать свои знания в этой области.
– Потом вдруг это таинственное время кончилось. Только в середине семнадцатого века появились Симон Ушаков и Федор Зубов… А что сейчас? Ничего! Нам остались только поиски доказательств, что «Тайная вечеря», написанная Рублевым, – такой же оригинал, как и та, что написана через двадцать лет неизвестным автором. Подозревают, что это Даниил Черный, композиция идентична, одна школа, а приемы композиции – старца Прохора.
– Я смотрю, ты неплохо разбираешься. Откуда это у тебя? – заинтересованно спросил хозяин.
– Да, так, увлекался в свое время. Хотел одной девушке понравиться.
– И каков результат? – улыбнулся Саблин.
– Владею только знаниями, – усмехнулся в ответ Виктор.
– Значит, мое предложение ложится на вспаханную почву?
– Нет, Филипп Максимович! Это не мое амплуа. Я люблю смотреть на картины, они вызывают во мне необъяснимое чувство волнения и тревоги. Но писать об этом… я не умею. Наверно, слишком большая ответственность. Эмоциональной силой искусства надо распоряжаться с умом. Я много езжу по стране и не пропускаю ни одного стоящего храма, чтобы не взглянуть на те шедевры, что там сокрыты. Храм – это узкая аудитория, но монолитная своими убеждениями. Когда художник от стен и камней перешел на полотно – он произвел революцию, потому что до бесконечности расширил аудиторию и свое влияние на нее.
– И какое же у него было чувство, когда он обнаружил, что кроме стен и камней есть еще полотно и доска? – продолжал снисходительно улыбаться Саблин, и трудно было понять, всерьез ли он втягивает Шмелева в дискуссию или забавляется.
– Наверно, такое же, когда он сделал первую спичку и понял, что наконец-то освободился от кремня, – в полушутливом тоне ответил Шмелев, чувствуя, что ледок, сохранявшийся между ними с минуты его появления в этой комнате, вдруг стал разрушаться.
– Какое же твое амплуа, дорогой Виктур? – назвал он его на французский манер, с ударением на последнем слоге. – Ты тогда уехал из Сочи, а Галя мне все уши прожужжала про тебя, помнишь, длинноволосая? – понизив голос, сказал Саблин.
– Живые люди с необычной судьбой, с их героическим прошлым, – ухмыльнулся в ответ Шмелев. – Но сначала, уважаемый Филипп Максимович, удовлетворите мое любопытство. Я специально оставил на десерт вот это чудо, на рояле. Откуда оно? Кто его создавал? Я первый раз вижу подобное!
Саблин усмехнулся и, уже наслаждаясь предстоящим эффектом, поднял глаза к потолку. – Представь себе, я купил ее у одной старушки за пятерку. Здесь было четыре слоя всякой мазни, Я сам ее реставрировал, я немного в этом смыслю. Да видит Бог, – указал он на икону, – я сделал все, что мог! Знаешь, сколько ей лет? Это Византия, одиннадцатый век! Она попала в Летопись.
