Встал Виктор поздно, пошел на кухню, достал из холодильника бутылку кефира и за один прием выпил ее всю. Вчера ради дела он не стал отказываться от водки и не заметил, как они вдвоем выпили всю бутылку. Ели, разговаривали о разных пустяках. Юля помалкивала и загадочно улыбалась, показывая великолепные, как кораллы, зубы, до того великолепные, что Виктор даже не поверил, что они у нее собственные. Наконец, когда с водкой и едой было покончено, и оба захмелели, а хозяин даже не заметил, что галстук на нем сидит не так безупречно, Юля предложила им перейти в гостиную.
– Я вам туда подам кофе, – сказала она и испытующе, долгим взглядом посмотрела на мужа. Он слегка подмигнул ей, что должно было означать, вероятно: «Все о'кей!».
В гостиной Саблин уселся в свое, видно любимое им, кресло и произнес:
– Виктор, я готов, пытай! Давай-ка я сам начну с Киева…
…Виктор сходил на кухню, взял кейс, вытащил оттуда портативный диктофон и щелкнул клавишей. Запись была хорошей и чистой, даже было слышно, как текла вода на кухне, когда хозяйка мыла посуду.
«Понятие силы духа у меня было всегда связано с личностью, только настоящие личности обладают сильным духом». – Это же я такой умник! – засмеялся Виктор. – Сильные духом, сильные личности…» – передразнил он самого себя.
– А физически сильные, по-вашему, бездуховные, – послышался в ответ голос Саблина. – Во время войны были люди, сильные духом и физически слабые, и наоборот. Например, женщины показали, что они мужества необыкновенного. Вообще война дала возможность оценить, чего стоит человек.
– Да, дорогой Макс, ты прав: физически сильные могли падать духом, а слабые бесстрашно умирать.
– Это лозунги. Если кто-нибудь скажет тебе, что не боится смерти – не верь ему, это рисовка на публику. Только в песне поется: «смерть не страшна», а в жизни все по-другому. Даже когда нет никаких надежд на лучшее будущее, умирать страшно. Я помню, сидел в камере смертников, меня пытали, и я ждал казни, надеяться не на что, а умирать было все-таки страшно. Хотелось завыть как волк от ярости и бессилия: такой здоровый и сильный, и не могу отвратить приближающийся час смерти. Тебе, наверно, после моего признания, что я боялся смерти, и писать не захочется.
– Наоборот, это вполне естественно, это человеческое.
– Признаюсь тебе, одного боялся – чтобы меня не вешали при моих товарищах. Вдруг проявлю слабость, а они это увидят? Пусть вешают, но никто не видит, плачу я, смеюсь, доставляю удовольствие своим врагам, что ослабел. Они ведь этого часто хотят – увидеть, что ты сломлен, ничтожество, ползаешь у них в ногах. Садист всегда получает наслаждение от страданий жертвы. Правда, я твердо знал, что ползать в ногах не буду и вымаливать себе жизнь ценой… да любой ценой не буду. Этого во мне нет!
– Я никогда еще не встречался с человеком, который был приговорен к смертной казни и так говорил о смерти. Были люди, которые говорили, что они не боялись умереть, больше всего боялись, чтобы о них не подумали, что они трусы. А один даже привел афоризм: лучше один раз трус, чем пять раз герой-покойник.
– Смерть – она по разному идет: к одним приходит дважды, а к другим – только раз. Есть люди, которые в ожидании смерти уже покойники – вот они умирают дважды…
Шмелев нажал клавишу перемотки и включил запись…
– Ага, вот это место. Я прочту тебе здесь по-словацки и переведу, – послышался голос Саблина. – Это означает, что диверсант по кличке Ферри, он же Макс, за преступления против рейха – нападение на поезд, убийство пятерых охранников, убийство трех немецких офицеров и другие террористические действия – приговаривается к смертной казни через повешение.
– А почему по кличкам, а не по фамилии? – спросил Шмелев.
– Они так и не узнали, откуда я родом и кто я, кроме кличек. И сейчас меня зовут Максом, мне нравится.
– Это за захват тюрьмы и освобождение заключенных вас наградили именным пистолетом и избрали почетным гражданином города?
– Да, «вальтер» подарили и сделали почетным гражданином. В той тюрьме сидел в камере смертников рядом со мной нынешний мэр города Махаловцы, вот я и стал почетным гражданином его родного города. Томаш Крапицкий считал это справедливой наградой.
…Виктор нажал клавишу, магнитофон тихо зашуршал, проматывая пленку. Снова включил запись.
– …Мне тогда было двадцать один, когда началась война, – вновь заговорил Саблин. – Я учился на четвертом курсе киевского университета…
Виктор промотал пленку до конца, перевернул ее, вставил в диктофон, несколько раз прокрутил, выхватывая отдельные фразы, и лишь перед самым концом записи наступила пауза и возник тихий едва уловимый голос женщины. «А я думал, что у меня чистая пленка», – удивился про себя Шмелев и вдруг услышал слово «Макс». Виктор просто оторопел и не мог понять, как это могло к нему попасть. Он подкрутил пленку немного назад и снова вышел на паузу, потом легкий шелест и вздох. «Зачем ты все это рассказываешь? – послышался ясный, едва уловимый голос Юлии. – Ты подумай, кому ты это рассказываешь, Макс».
