Послышался какой-то непонятный шум и раздраженный глухой голос Саблина: «Пошел отсюда!»
«Наверно, кошка полезла на колени», – догадался Шмелев и услышал почти шепотом произнесенные Саблиным слова: «Ничего, Зяблик, ничего. Все как надо, не волнуйся. Пора уже заявить о себе».
Запись прекратилась, механизм выключил диктофон. «Это она разговаривала с ним, когда я выходил в туалет», – Виктор удивленно уставился на аппарат, ничего в этом не понимая. – «Она его удерживала от славы. Не хочет славы, шумихи. Странно, женщины всегда хотят славы мужей, так и они находятся под ее крылом, под лучами, под теплом этой славы. Ведь есть же у него чехословацкие ордена, там он признан как герой словацкого Сопротивления, почетный гражданин. Выходит, что она считает, что этого достаточно. Не поймешь психологию этих женщин – то они «за», то неизвестно почему «против», – подвел итоги под своими размышлениями Шмелев. – «Вот пройдусь по всему этому, нацарапаю героическую эпопею – тогда, Юленька-красавица, будете заказывать шикарные платья, чтобы ходить на встречи и приемы, у нас героев тоже чтут. Слава мужа и вас хорошо пригреет».
Довоенный Киев. Двор университета заполнили люди. Небольшая группка студентов оживленно обсуждала последние события. То и дело слышались названия городов и городков, которые сдавала Красная Армия, отступая перед немецкой танковой лавиной.
– А мы думали, что война быстро закончится, – сказал задумчиво высокий, темноволосый, ладный парень. Его звали Филипп Саблин. – А она разгорается все сильней. Если так пойдет, то скоро и Киев станет прифронтовым городом.
– Ты – пораженец! – воскликнул худой, лохматый, в очках Алеша Малькевич. – Киев – прифронтовая полоса! Ты наверно забыл, что такое Киев? Это центр древнейшей культуры Руси! Потерять Киев, потерять веру в победу! Киев всегда был…
– Ладно тебе! Ты не на митинге! Я не пораженец, а реалист. Ты что, не видишь как тихо, скромно идет эвакуация, вывозят архивы, банковские ценности? Значит, есть опасность! – возразил Филипп.
– Смотри, ты доболтаешся, – предупредил Саблина невысокого роста, кряжестый паренек в серой простой рубашке, заправленной в брюки. Его голова на толстой короткой шее казалась малоподвижной, и тусклые бесцветные глаза, которые называют «рыбьими», в упор уставились на Филиппа. – Доболтаешься! Не будь я Андрей Коровенко, если таких паникеров не призову к ответу. Из-за таких как ты… – зло хотел что-то он сказать.
– Ребята! – воскликнула стоявшая рядом девушка. – Идет война! Надо что-то делать, а вы сцепились, как петухи!
– Я вот и размышляю, что пора идти в военкомат, – сказал Саблин, не обращая внимания на слова Коровенко. – Надо делом доказывать, на что ты способен. А рычать каждый может.
– Пока нас не позвали, – возразил Малькевич. – Значит, есть уверенность, что и без нас покончат с Гитлером.
– Не берут, потому что студенты. Но я пойду сам в военкомат. Немецкий знаю, может и сгожусь. А то Андрей меня, чего доброго, в трусы запишет. Эй, ты, разоблачитель! Идешь в военкомат?
– Прикажут – пойду! – угрюмо ответил Коровенко, пригладив короткие взъерошенные соломенные волосы.
Филипп вышел за ворота университета и, разбежавшись, подпрыгнул, чтобы дотянуться и сорвать лист акации. Но не достал и, пробежав еще немного, снова подпрыгнул. На этот раз оторвал лист и, не сбавляя темпа, побежал по тротуару. В свои двадцать лет он казался старше своих сверстников, и как-то так получилось, что за ним признали лидерство в группе на филологическом факультете. Он и в детдоме был заправилой, хотя никогда к этому не стремился. Младшие ребята всегда обращались к нему, если их обижали: «Филя, отбери карандаш. Филя, дай Славке, он мне нос разбил. Филя, не могу решить задачку». И так без конца: Филя – то судья, то арбитр, то экзекутор. А сам он увлекся изучением немецкого языка, и всегда его видели с тетрадкой в руках, где у него записаны немецкие пословицы и поговорки. Слова он учил везде где только мог. На стене над кроватью, на тумбочке, на спинке кровати у него висели листы бумаги с немецкими словами. Ребята с уважением относились к его увлечению и просили иногда сказать что-либо по-немецки.
Не сбавляя темпа, Саблин добежал до военкомата, перевел дыхание, вздохнул глубоко несколько раз и решительно вошел в коридор. Здесь было людно, военные и гражданские ходили из кабинета в кабинет, в одной из комнат работала медкомиссия.
Филипп распахнул дверь с табличкой «военком» и увидел за столом пожилого военного с четырьмя шпалами в петлицах. Несколько гражданских и военных вопросительно уставились на него. Саблин чуть смешался, но сразу же взял себя в руки и, обращаясь к военкому, произнес длинную, на одном дыхании, немецкую фразу: «Вам представляется возможность получить квалифицированного переводчика для фронта, свободно владеющего немецким языком», – перевел маленький очкастый человечек в штатском.
– Выйди отсюда! – проскрипел хриплым голосом военком, разозлясь. – Спектакли мне тут устраивает!
