– Лешка, ты бы свои лакированные штиблеты надел, чтобы мы тебя видели, – подшучивал Коровенко над Малькевичем, на котором форма сидела мешковато, но он по-хозяйски подвернул, где надо, и уже чувствовал себя в ней свободно. Саблину гимнастерка досталась тесноватая, но он не стал спорить с каптенармусом, который не хотел рыться в кипе и подбирать ему по росту. Ворот Филиппу давил, и он его не застегивал, хотя белый подворотничок, по совету того же каптера, подшил.
Коровенко с довольным видом расправил на полном животе гимнастерку и прошелся вдоль теплушек, обживая новую форму.
– По вагонам! – раздалась команда, хотя все уже были в теплушках, и поезд тронулся.
Несколько женщин стояли на перроне и махали руками отъезжающим. «Может, и Рита здесь», – подумал Филипп и отогнал безумную мысль. Ей просто тут неоткуда взяться: Рита еще неделю назад ушла с батальоном на фронт. Это он узнал от Малькевича, который видел, когда она уезжала.
Паровоз надрывно, через силу запыхтел и потянул, потянул платформы, постепенно разгоняясь. Вдали виднелось зарево пожара, вспышки без гула взрывов все равно говорили, что там идет бой. Спать никому не хотелось, хотя все улеглись на нары. Саблин сидел на полу, на соломе, свесив из вагона ноги, и глядел в темную, пробегающую мимо степь, стену леса, и сердце сжималось от тоски и неизвестности. Колеса стучали на стыках: «в тыл», «в тыл», «в тыл», а Филипп испытывал горечь при мысли, что он бежит в тыл.
…Открылась широкая лента Днепра, и поезд стал втягиваться на мост, стальные фермы замелькали перед глазами Филиппа. Сразу за мостом показались пустынные пляжи, освещенные мертвым светом луны.
– Я на этих песках вырос, – с сожалением и горечью сказал кто-то. – Все лето здесь пропадал. Рыбу ловили, купались, загорел как индеец.
– «Рэве, тай стогнэ Днипр широкий!» – продекламировал другой голос. – И отчего он «рэве, тай стогнэ?» И не ревет он, и не стонет… А тихо течет себе в море Черное.
– Аллегория, – вставил кто-то третий. – Днепр – это народ!
– Чушь это! – возразил ловец рыбы. – Нам в школе по-другому рассказывали…
– Давайте, хлопцы, заспиваем про Днипро, – предложил кто-то и тут же запел чистым ясным голосом: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч…»
Сразу подхватили все, и песня полилась в ночную степь. В соседнем вагоне тоже запели, изливая тоску и тревогу по дому, по родным, оставшимся в Киеве, по своей неведомой доле.
Тревожное чувство, неизвестно откуда закравшееся, гнало сон. Филипп поднялся, облокотился на деревянный брус, прибитый поперек двери теплушки. Рядом с ним встал Малькевич. Они смотрели в серую предрассветную степь и размышляли о том, что сейчас больше всего волновало многих, ставших солдатами Красной Армии.
– Филя, неужели мы не ждали этой войны?
– Нас не приучали к обороне. И трех месяцев нет, а мы только и делаем, что учимся отходить на заранее подготовленные позиции, – с горечью ответил Саблин. – А когда же наступать? Я все время об этом думаю.
– Кутузов тоже отходил – это стратегия.
– Война была другая, и тактика себя оправдывала. А когда техника воюет, отходить – это самоубийство.
– А если это просчет? – тихо, едва слышно, почти на ухо прошептал Саблину Малькевич. – А если товарищ Сталин был не в курсе? Договор с Риббентропом – обманули товарища Сталина, обхитрили. И теперь они под Киевом…
– Что ты говоришь, Леня? – с опаской Саблин оглянулся в глубь теплушки. – Там же Ворошилов, Буденный – они настоящие командармы, они не могли ошибиться. Раз отступаем, так надо. Это глубокий, секретный маневр. А мы с тобой – лишь солдаты.
– Это-то мне понятно, – вздохнул Малькевич. – А вот в душе я не могу погасить тревогу и сомнения. Что такое торопливое отступление до самого Киева? Страшно слушать радио! Оставленные города и села. А что в них? Пожарища, люди, расстрелы!
– Еще совсем недавно вы с Коровенко меня в пораженцы записали, а Андрей даже хотел разоблачить в НКВД. А я ведь только и сказал, что Киев скоро будет прифронтовым городом.
– Забудь, Филя, мы все помешались на врагах. Но я верю, что Гитлеру нас не взять. Не такой у нас народ. Да и Сталин не спит.
– А кто сомневается? Люди и под немцем не покорятся.
– Это верно! Русский всегда партизанил. Мы только медленно раскачиваемся, но уж бьем, так бьем! И все-таки ты мне ответь, – перешел опять на шепот Малькевич и склонился к самому уху Саблина. – Ждали мы Гитлера или нет?
– Ждали, только в чем-то просчитались, – так же тихо ответил Саблин. – Доверились. Как товарищ Сталин мог поверить Риббентропу, этому ярому фашисту? Договор подписали.
– Да, договор, я думаю – это для отвода глаз, – возразил Алексей. – Ты помнишь, политработник нам лекцию читал? Он же сказал, что война будет, но наше правительство делает все возможное.
– Мне сдается, что военком в Киеве не знает обстановки. Зачем нас везти в тыл, когда фронт рядом? – загораясь, воскликнул Саблин. – Канонада и днем, и ночью – это же полсотни километров. Туда нас надо было бросать, а не в тыл.
