– Думаю, Филя, в тылу будет перегруппировка, а это и есть тактика. Мы же все, что котята слепые. Готовить нас будут. Можно и в огонь сразу. Но там пока научишься – тысячу раз обгоришь.
– Твои родители эвакуировались или остались?
– Остались в Киеве. Куда матери с ее сердцем в отступление? Филя, ты хорошо стреляешь?
– Член ОСОАВИАХИМ, ГТО-1. И гранаты метал за семьдесят метров. Да, что об этом сейчас?
– Ну а я – как видишь, – виновато улыбнулся Малькевич, – без очков лицо не разберу: мужское или женское. Что мои доброго сделали, так это две пары запасных очков рассовали по карманам гимнастерки, так что я вооружен до зубов, – засмеялся Алексей. – С детства завидую сильным и здоровым, потому что сам заморыш.
– Да перестань ты самоуничижением заниматься. Парень как парень, война тебя подправит, не волнуйся. Врага и без очков определишь. Ты же, наверно, другим занимался, не тем, чем я? У нас в детдоме все спортсмены – и малые, и большие… А у тебя – интеллигентная семья.
– Я неплохо рисовал. Думали в художественное меня определить, не прошел. Университет – это тоже звучит.
Рассвет быстро раздвинул тьму, небо посветлело, розовый горизонт открывался из-за холма. Солнце вот-вот сверкнет своим первым лучом. Стая скворцов пронеслась мимо эшелона. Паровоз пыхтел, и длинный шлейф черного дыма вытягивался вдоль состава. Мерно перестукивали колеса вагона, что стало уже привычным и незаметным.
Коровенко подошел к ним и, навалившись грудью на брус, сплюнул вниз. Потянулся, хрустнул суставами рук и мечтательно сказал:
– Едрена-Матрена, на перинке бы полежать! А то на досках все бока помял. Днем совсем не заснешь.
– Лишь бы немец нас не застукал днем, – заметил Малькевич.
– Типун тебе на язык! – воскликнул Коровенко. – Чего нам не выдали оружия? Хоть бы одну винтовку на двоих. С «винтом» – оно спокойнее, – сочно зевнул Андрей.
– В тыл едем, зачем тебе винтовка? – спросил Саблин. – Налетит гад, ты и винтовку бросишь!
– Не, с «винтом» оно спокойнее. Едрена-Матрена, можно и в аэроплан пальнуть.
– Что ты ему сделаешь? – засмеялся Малькевич. – Соли на хвост насыплешь?
– Я могу в летчика попасть.
– Вероятность – ноль, ноль, одна десятая, – заметил Алексей.
– Это ты зазря обижаешь, я в лесничестве жил, я охотник, едрена-Матрена, – с гордой уверенностью ответил Алексей.
– Хорошо по уткам стрелять, – включился в шутку над Коровенко Саблин. – Ты ее – бах, а она тебе в ответ бомбу за шиворот не кинет.
– Во-во! Когда бомба заюжит, тебе, едрена-Матрена, будет не до летчика, – передразнил его Малькевич.
– Мне бы винторез, тогда поглядим, чья возьмет, едрена-Матрена, – не сдавался Коровенко.
– Откуда это к тебе едрена-Матрена прицепилась? – улыбнулся Саблин.
– Для характера, для колориту употребляю, чтобы от вас отличаться, – гордо, то ли в шутку, то ли всерьез ответил Андрей, под дружный смех Саблина и Малькевича.
Впереди мелькнул слабый свет, поезд сбавил скорость, но не останавливаясь проехал затемненную станцию. На фасаде сгоревшего вокзала Филипп не успел прочитать ее название. Поезд вновь набрал скорость, промчался по небольшому мосту и въехал в редкий лес, раскинувшийся по обе стороны железнодорожного полотна… Краешек солнца лучом скользнул по теплушке и осветил ее ярким светом. И тут Саблин увидел рыжую лису.
– Смотрите, рыжуля бегает! – показал он ребятам.
– Эй-эй! – в два голоса закричали Малькевич и Коровенко. – Пу, пу! – стрелял Андрей, прицеливаясь в нее пальцами. Малькевич засвистел, сунув в рот четыре пальца.
Все проснулись: одни ворчали, что не дают им спать, другие подскочили к двери посмотреть на глупую лису, выскочившую к насыпи. Но рыжая вдруг резко повернула и скрылась в кустарнике. Молодой азарт погас, все снова улеглись на нары, и лишь трое так и остались у двери.
Лучи солнца били прямо в лицо и слепили глаза. Малькевич прикрывал их, как козырьком, ладонью и вглядывался вперед. Там открывалась темная полоса леса.
– Какая красота! – не удержался он от восхищенного возгласа. – Словно и войны никакой!
– Уж лучше бы дождь шел. – Коровенко вдруг поежился и посмотрел на чистое голубеющее небо. – Фашист тоже любит такое прекрасное утро. Застукает нас на перегоне – не возрадуешься солнцу, едрена-Матрена.
– Теперь тебе типун на язык, – ухмыльнулся Алексей. – Насладись, Андрей, прекрасным, а потом уж умирай! – воскликнул радостно Малькевич. – Наверно, уже состарился, мужик?
– Чего состарился? – обиделся Коровенко. – Мне на Пасху двадцать лет было.
– Да-а! Я думал, тебе уже было двадцать! А тебе, оказывается, на Пасху было двадцать! – нанизывая абракадабру, Алексей радовался своему хорошему настроению. – Душой ты состарился, едрена-Матрена!
Коровенко не ответил, он шагнул в глубь теплушки, попил из большого медного чайника и, повернувшись к Малькевичу, парировал:
