– Навет? – Волков усмехнулся, ему сейчас даже ее жалко не было. Он сказал твердо: – Госпожа Ланге, ступайте в покои госпожи Эшбахта и возьмите бумаги, что лежат у нее в сундуках.
– Не смейте, Бригитт! – воскликнула госпожа Эшбахта. Повернулась к кавалеру и заговорила возбужденно: – Неужели вы осмелитесь? Это низкий поступок даже для вас!
Бригитт с ужасом смотрела на него и не двигалась.
Волков опять усмехнулся, его начинала забавлять эта ситуация. Наглость его жены не знала пределов.
– Ступайте, госпожа Ланге, ступайте и принесите мне бумаги, что лежат в сундуках госпожи Эшбахта.
– Я сама пойду, – воскликнула Элеонора Августа и принялась выбираться из-за стола.
– Остановитесь! – рявкнул Волков и ударил рукой по столу. – Я запрещаю вам двигаться! Идите, госпожа Ланге, и принесите мне бумаги.
– Не делайте этого, Бригитт, – прошептала Элеонора Августа.
– Принесите мне бумаги, госпожа Ланге, не то я велю моим людям их принести. Неужели вы хотите, чтобы мужчины копались в сундуках госпожи Эшбахта?
Бригитт колебалась, и тогда Волков повысил голос:
– Ступайте, госпожа Ланге, немедля, я приказываю вам.
Она поклонилась молча и пошла, а Элеонора Августа рухнула на свой стул, закрыла лицо руками и зарыдала. Но слезы эти не вызывали у кавалера жалости. Опять ему было скорее смешно, чем жалко.
Он еще ночью решил, что убьет фон Шауберга, но скрывать этого не будет. Скрывать – это низко, ему скрываться нет нужды, не вор он. Наоборот, он всем об этом заявит. Пусть все знают о том, что кавалер Фолькоф приказал убить этого подлеца. И для этого ему и требовались письма фон Шауберга.
Бригитт, наконец, спустилась в обеденную залу, неся пачку знакомых Волкову бумаг. Молча положила письма пред ним на стол. Да, это были те самые письма.
– И что вы собираетесь с ними делать? – оторвала руки от заплаканного лица Элеонора Августа, затем поднялась и сделала шаг к Волкову. – Отвезете их отцу, чтобы он судил его, или, может, отдадите их вашим любимым попам, чтобы просить развода?
– Зачем мне это, мне не нужны чужие суды, ни мирские, ни церковные. Здесь, в Эшбахте, я сам сеньор, сам судья, – отвечал кавалер, улыбаясь ей. – Я сам вас осужу и повешу на воротах.
– Вы… – Глаза Элеоноры округлились, она не могла поверить в это. – Вы не посмеете казнить женщину.
– Отчего же? – Кавалер вдруг резко встал, на его лице и тени благодушия не осталось, он сделался страшен, лицом темен. – Видно, вы не слыхали о прозвище моем, не знаете, с кем делите стол и постель. Так узнайте, кличут меня Инквизитором, но не потому, что я сан святой имею или святому розыску служу, а потому что я уже жег подлых бабенок, – он произносил эти слова, тщательно выговаривая их, – казнил огнем еще до того, как меня святые отцы к себе в розыск пригласили. Неужто думаете, вас не казню? Вы, наверное, уже по одежде моей поняли, что дело серьезно, ведь нечасто я так одеваюсь, поняли уже, что собрался я вас судить.
– Вы не посмеете, – прошептала Элеонора Августа, – я дочь графа, я из дома Мален, весь мой дом на вас ополчится.
– Дом ваш? – говорил он все так же холодно. – Я кантонов горских и тех не боюсь, хотя знаю, что они никого в плен не берут, вы и вправду думаете, что я семьи вашей испугаюсь?
– Все будут против вас, все, и церковь тоже, – шептала она в ужасе. – Не смеете вы меня судить.
– Все будут против меня? – Он наконец успокоился и снова опустился в кресло.
Элеонора Августа до сих пор держалась за край стола, чтобы не упасть, она была бледна, и голова ее кружилась. Как супруг ее сел, так и она хотела сесть, ноги ее не держали, но Волков ударил по столу ладонью:
– Не дозволяю вам сидеть, стойте!
– Я… Я Элеонора Августа фон Мален, – прошептала она, – я не буду стоять, когда вы сидите.
– Будете стоять, пока я вам велю, – рычал Волков. – Вы, Элеонора Августа фон Мален, отравительница. И вы будете стоять в моем доме, пока я не дозволю вам сесть.
Она раскрыла рот, словно не хватало ей воздуха, будто вода кругом и нечем ей дышать.
В доме висела гробовая тишина, госпожа Ланге тоже словно не дышала, дворовые люди не шевелились в кухне, даже кони за окном и те не храпели и не звенели уздой.
– Это… это неправда, – наконец произнесла Элеонора Августа. – Это неправда, я не отравительница. Вы на меня наговариваете. Пусть люди решат, так ли это… Пусть суд меня судит. Люди, а не вы…
– Люди? – Волков засмеялся. – Все дураком меня считаете, думаете, суд графства Мален судить вас будет? Суд с судьишками, что вашему батюшке руки целуют? Нет, я попрошу сюда священный суд Инквизиции. – Он наклонился к ней и сообщил радостно: – Святые отцы судить вас будут. Такого суда вы хотите? И, чтобы вы знали, по закону земли Ребенрее отравителя казнят через варение в кипятке.
