Волков не ответил, он присматривался к подъезжающим всадникам, пока не сказал:
– Фитили запалите и спускайтесь чуть попозже за мной. Стреляйте, только когда крикну или подниму руку.
– Да в кого же, в какого из них? – вслед ему кричал Роха. – Или всех бить? Что? Всех бьем?
Тем и хорош был Роха, тем и хорош, тем и отличался он от молодых благородных господ, что были в выезде Волкова, что плевать ему было, кто там, коли сказал бы господин бить всех, так и бил бы он всех без всякого разбора и всякой жалости. За то и ценил его кавалер.
Но сейчас Волков не мог ему сказать, кого бить. Он и самого фон Шауберга помнил плохо, а тут их трое. Надо было спуститься с холма, увидеть их, различить, надо было решить, кого из них бить и бить ли вообще кого-нибудь. И, кроме него, никто бы этого не сделал.
Волков по скользкой глине двинулся вниз, к своему коню. Он не знал, что теперь делать, как быть дальше. Кажется, дела пошли самым худшим образом, а сердце принялось биться намного чаще, чем нужно.
Волков начинал волноваться от одной мысли о том, что сейчас увидит лицо недруга. Сейчас будет говорить с тем, кто за глаза оскорблял его, кто насмехался над ним, кто поносил его в письмах, которые писал его жене. С тем, кто раздевал его жену, укладывал ее на постель, кто раздвигал ей ноги.
Нет, он ничего не мог с собой поделать. От этих картин и этих мыслей вопреки собственной воле кавалер наливался лютой холодной злобой. Такой сильной, которая и рассудок помутить могла.
И не было у него ни сил, ни способов бороться с этим всеобъемлющим чувством. У Волкова руки дрожали, когда он садился в седло. Дал шпоры слишком резко, конь так вперед рванул, что кавалер едва не выпал из седла – вот смеху бы вышло.
«Возьми себя в руки, дурак, – прошептал он, выезжая из-за холма на дорогу, и тут вспомнил то, что успокаивало его хоть немного даже пред самыми тяжкими сражениями. – Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…»
Это всегда срабатывало. Не сказать, что совсем успокаивало, но кое-что давало. Не зря он выучил эту молитву на непонятном тогда ему языке еще в молодости. Теперь же, дочитав ее до конца, кавалер не успокоился, нет, но взял себя в руки как перед делом, перед боем.
Волков остановился на дороге и похлопал коня по шее:
– Ну, тише ты, тебе-то точно ничего не грозит.
И трое господ, что ехали к нему, его уже увидали. Все трое смотрели пристально и, судя по их лицам, не рады были его тут видеть.
Молодые красавцы, щеголи в шубах, замше, парче, с белоснежными перьями на беретах. Дорогие лошади в дорогой сбруе. Слава богу, слава богу, что он не отдал приказа стрелять. Одного из этих господ Волков узнал первым, еще издалека, еще фон Шауберга не рассмотрел, а этого уже признал. Признал и еще раз поблагодарил Бога, что отвел руку с оружием. Это был младший сын самого Конрада Густава фон Малена, восьмого графа Фердинанда фон Мален, зятя и тестя кавалера Фолькофа. Да, это был он, юный Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.
Избалованный графский сын тоже узнал родственника и еще издали помахал ему рукой. Подъехав и едва заметно поклонившись, сказал с мальчишеским вызовом:
– А, брат мой, вы? А мы как раз к вам, я решил проведать мою сестру. Примете нас?
Волков не сразу ответил, он смотрел на двух других господ. Одного он не знал, и бог с ним, а вот второго видел и слышал не раз – в общем, узнал его. Да, это и был мерзавец Леопольд фон Шауберг. Красавчик, что ни говори. Лицо открытое, черты правильные. Улыбается, все зубы целы. Тщательно подстриженная бородка, белоснежные кружева вокруг горла, в ухе серьга, как у бабы, с большой жемчужиной серьга. Куда там Волкову с его шрамами. У кавалера шрам на лбу, с правой стороны, под левой скулой темное пятно, на шее еще новая, едва зажившая рана. Нога хромая, левое больное плечо, если приглядеться, ниже правого. Нет, и рядом ему с этим красавчиком не встать. Да еще и лютня за спиной под плащом виднеется. Какая женщина устоит?
Тут кавалер словно проснулся и, вежливо улыбаясь юному своему родственнику, ответил:
– Вам, брат мой, я всегда рад. Прошу вас быть моим гостем. – И тут он уставился на фон Шауберга: – А вы, господин менестрель, тоже хотите быть моим гостем?
Ничего больше и говорить не пришлось, взгляд его все сказал вместо кавалера. Фон Шауберг, наглец, глаз не отвел, но не ответил, и тогда Волков продолжил:
– Или, быть может, вы желаете стать гостем моей жены?
– Что? – переспросил фон Шауберг, и в его вопросе так и сквозило презрение. Презрение и насмешка. – Что вы такое говорите? Или вы пьяны, господин фон Эшбахт?
Напряжение росло, сын графа и неизвестный господин видели это.
– О чем вы, брат мой? – тоном, которым он пытался смягчить ситуацию, вмешался Гюнтер Дирк фон Гебенбург. Хоть и был он самым младшим, но сейчас казался тут самым разумным. – Господа, кажется, у нас тут есть недопонимание.
