И действительно, ежели присмотреться, Дегни Плетунья смотрела куда только можно. И хоть взгляд её чаще всего застревал на задумчивой фигуре Эйрика, что медленно шевелил угли, ни разу не посмотрела она на корабль, что нёс их к проклятым берегам, и на котором той ночью отдыхали другие мелкоглазые.
А Кнут, в свою очередь, взглядом бежал лишь от Кэриты, и у девушки взгляд в стороне Кнута тоже будто обжигался огнём. И сколько бы Риг ни разглядывал их, ни разу они не посмотрели друг на друга, лишь иногда, украдкой, наблюдая со стороны.
— Странной кажется мысль, что таят они друг на друга обиду, — задумчиво проговорил Риг, потирая уставшие глаза.
— Потому что никакой обиды в них нет, — заметил наёмник. — Много сильных чувств отводит наш взгляд от человека, и не все из этих чувств могут быть дурные.
Больше в ту ночь Риг и Король не разговаривали.
А после делили добычу, и Эйрик каждому отмерил справедливо, по делам. С помощью весовых камней он точно разделил и оценил каждую монету, а после раздал и соратникам своим, и противникам, как есть честно, достойно. Хмельные, уставшие, расхлябанные точно дороги по весне, все воины собрались кругом вокруг вождя, и все признавали его право вести.
— Добро, — сказал Ондмар Стародуб, и все как один повторили за ним.
Повторил и Риг, потому как нельзя было не признать, что золото и трофеи сын Торлейфа поделил, не покривив душой.
И так получил Эйрик своё второе имя. Сам Ондмар Стародуб и назвал его Весовым, потому как честен он и рукой, и сердцем, отмеряет ровно как есть, а в делах своих уравновешивает чужие слабости, исправляет чужие ошибки и говорит от разума, хранит равновесие.
В конце своей речи Ондмар бросил тяжёлый взгляд на Безземельного Короля, а тот в ответ мягко улыбнулся, поднял свой кубок:
— Добро, — сказал он, и выпил все содержимое залпом, — За равновесие.
На вкус Рига имя Эйрику выбрали неудачное: неуклюжее какое-то, слишком простецкое и ни капельки не грозное. Совсем не подходит для будущего ярла. Впрочем, сам Эйрик был именно такой, тоже на будущего ярла не слишком-то похожий, и с этого угла имя напротив было выбрано очень точно.
Но хуже всего было признавать, пусть даже и самому себе, что в Стальгороде Эйрик показал себя хорошим вождём. Не то чтобы его можно было сместить голосованием или ещё как-то — вождя выбирают ещё до начала похода, и кому он не по нраву, тот просто может под его знаменем не идти. Но видеть, как все вокруг поднимают тосты за здоровье Эйрика Весового было неприятно. Тем более, что и сам Риг поднял за него свою кружку.
Сам же Эйрик, меж тем, бросил ещё веток да поленьев в костёр, зачерпнул рогом вина, и сел напротив огня. Выпил вместе со всеми, но как бы и немного в стороне — один из них, но над ними. Как и полагается вождю.
Ондмар Стародуб
Когда-то давно, ещё до первых седых волос, до первых морщин на переносице и даже до первого шрама, Ондмар хотел быть ярлом. В те годы никто не называл его Стародуб. В те годы Стрик Бездомный был Стриком Неприкасаемым — лучший воин на всем Восточном Берегу, если не во всем мире, что отправил на другую сторону по меньшей мере шесть сотен душ. Человек-армия. И он отметил крепкого мальчишку с одним единственным звеном, кивнул ему, как равному. Потому как Ондмар был единственным, кто смог оставить царапину на теле Неприкасаемого.
В них было что-то похожее, какой-то общий секрет, который они делили между собой, но который сами не знали. Сразу же, едва они сошлись в бою, Ондмар понял, что они трава с одного поля, звери одного редкого вида, кто-то более близкий друг к другу, чем родные братья. Единственный раз в жизни Ондмар не чувствовал себя в одиночестве. Ни в каком другом сражении, на пиру среди правителей, в походе с верными товарищами, ни в постели с любимой женщиной — нигде и никогда он после не чувствовал ничего подобного. Там он всегда был один, просто рядом с кем-то.
А потом Неприкасаемый стал Бездомным, стал жить у Белого Края, возле никому не нужного Бринхейма. Когда Ондмар был готов, то нашёл его и истребовал поединка, а тот лишь рассмеялся ему в лицо. Стал сыпать бранью и скучными оскорблениями. Стрика Неприкасаемого больше не было, а Стрику Бездомному никто был не нужен, и даже жизнь ему была не нужна. Ондмар разбил ему нос и, кажется, сломал пару рёбер — тот даже не пытался защищаться.
Тогда одиночество стало удушающим. Переносить его было куда проще, когда Ондмар не знал иного, было проще, когда он мог надеяться на воссоединение со своим братом по духу. После же ему захотелось убивать. Он убивал каждого, кто считал себя равным ему, и тех, кто пробовал посмотреть на него свысока. Любого, отдававшего ему приказы, и всякого, кто пытался требовать с него дань или уважение. Много людей. Его цепь быстро обернулась вокруг туловища, удвоила свою длину ещё быстрее.
