— Я был бесполезен в Стальгороде, — ответил он, снова абсолютно спокойным голосом, без эмоций. — Я не хочу быть бесполезным, если снова придётся стоять в бою. Среди вас, не рядом с вами.
В бою Ондмар всегда чувствовал себя на своём месте, во всяком случае больше, чем в обычное время. Ему непонятно было, как может быть иначе, но он знал, что для других это не так. И мог симпатизировать тому, кто хочет быть в битве хозяином, а не гостем.
— Нет. У тебя есть брат, пусть он тебя обучает.
— Мой брат мне и щит, и меч. Из меча получается так себе учитель.
Игры словами. Торлейф такое любил, подобными разговорами чесал свою широкую спину, говорил две вещи одним словом. Ондмар не желал разбираться в умных словах, как и в чужих шарадах.
— Нет. Проси Элофа Солёного или Ингварра Пешехода, если хочешь.
— Я прошу Ондмара Стародуба. Потому что он дал слово моему отцу и не сдержал его. Ондмар Стародуб должен мне.
— Я никому ничего не должен, — ответил воин, поднимаясь со своего места, возвышаясь над дерзким мальчишкой без имени. — Нет в мире никого, кто мог бы взыскать с меня долг.
Их взгляды встретились. Похож на отца, пусть даже и не многим, и воина из него не сделать, это уж точно. Но взгляд такой же.
— Не думал, что с Ондмара Стародуба долг нужно требовать.
Ондмар шумно выдохнул.
В конечном счёте имена душат ничем не хуже цепей.
Посчастливилось однажды могучему ворлингу сковать себе два чудесных оружия: меч и топор. Сам по себе был он искусный кузнец, и руда ему попалась добротная, да и простая удача возможно сыграла тут роль, отвернула взгляды завистливых богов в сторону, уберегла от сглаза. Как бы там ни было, а оружие получилось славное. Не было на всей Старой Земле ни щита, ни камня, что не расколол бы топор за один удар. И не было никого, кто устоял бы против кузнеца с мечом — настолько быстрыми да вострыми были его атаки, что даже мысль врага не поспевала за ним.
Оружие достойно служило мастеру, сделало его знаменитым человеком, но не забрало достоинства, не подняло на Ступени. В десятки походов ходил он, и десятки раз возвернулся, богаче прежнего, с цепью длиннее длинного. Так и прожил он свою жизнь человеком уважаемым, и уважаемым человеком вернулся он в море, оставив необычное оружие потомкам в наследство, на подмогу вечную. С одним лишь условием — не разлучать эту пару, ибо вместе их сила была кратно выше, чем общая сила их по отдельности.
Так и было сделано. От отца к сыну передавалось могучее оружие, и каждый сын после отца становился великим воином, и на покой уходил, окружённый песнями во славу свою, передавая меч и топор далее. Так было до тех пор, пока один из сыновей не принял оружие, подержал их в руках своих, да положил на место. Был он не тем, кто рубит головы врагам и противникам, но тем, кто рубит деревья в лесу, кто видит корабль в дремучей чаще, и мачту в высокой сосне.
Мастер своего дела, корабельщик знавал и почёт, и уважение, а рука его ведала тяжесть и туго набитого кошеля, и новорождённого сына. Чаша его была полна, и не было у него нужды черпать жизнь из других источников, не было нужды в оружии. Меч и топор лежали без дела. Лишь иногда топор просыпался в руках корабельщика, когда выходил тот против особо могучего дуба, желая срубить его за один удар.
Меч же был больше не нужен вовсе. Мечом не порубить дрова и не поймать добычи, нельзя им приготовить обед или согреться в ночи. Универсальное оружие, которое несёт смерть столь многими способами. Можно им резать, колоть и рубить, можно нападать и защищаться, держать врага на дистанции, отбить атаку, парировать или блокировать удар. Но нельзя мечом было жить.
Лишь девочка из соседнего дома хотела владеть этим оружием, лишь ей он был нужен. Но старые правила, воля кузнеца на расстоянии многих поколений, не давали ей этого сделать — так было нельзя, так было неправильно. И меч так и продолжил лежать, в самом большом да глубоком сундуке, на самом дне сундука, света не видя. Бесполезный.
Последняя их остановка, кажется, шестая или седьмая по счёту, была на самом востоке Вореи. Дальше лишь долгие бескрайние воды, череда мелких и в основном необитаемых островов, как будто сама природа изолировала проклятый континент от остального мира а за ними, наконец, Мёртвые Земли. Последняя возможность сбежать, которой никто не воспользовался. Напротив даже, все вели себя вопиюще нормальным образом, демонстративно обычно. И даже сам Семигород, крупнейший из всех великих ворейских городов, и некогда дом Бродяжника, все они восприняли просто, словно деревню какую рыбацкую или небольшой портовый городок.
