Синдри говорит с Безземельным Королём и Бартлом, пока Эйрик разговаривает с Элофом Солёным. Трёшка сидел ближе всех, рядом со спящей Дэгни Плетуньей. Риг решил сначала поговорить с ними двумя, а потом спросит Элофа, а за ним Эйрика Весового.
Девушка ворочалась во сне, бормотала что-то, дрожала. Никто её не будил — многие из них сейчас спали подобным образом, всех как одного во сне ждали лишь кошмары. Кто решился спать, тот соглашался на такую сделку.
— С каждым днём желающих воспользоваться сном всё меньше, — заметил Трёшка.— Только она, Стрик и главарь наёмников продолжают пытаться.
Риг всмотрелся в его смуглое лицо, необычное и привычное в этой своей необычности. Никаких признаков того, что перед ним не человек, а лишь отражение его воспоминаний. Хотя даже и будь хоть какие-то отличия образа от реального человека, Риг едва ли бы смог их заметить — отличия могли быть лишь в том, чего он не вспомнил или не знал.
— Расскажи мне что-нибудь о себе, чего другие не знают.
— А если не расскажу? — спросил Трёшка, с поднятой бровью глядя на топор в руках Рига.
— Лучше будет, если расскажешь. У меня нет времени на долгие разговоры.
— Раньше ты действовал куда тоньше в своих интригах. Убедил Кэриту отплыть на верную смерть, помахав у неё перед носом кораблём и свободой. Напросился к Королю-без-земли в ученики, чтобы подпитывать его непомерное эго. Промолчал, хоть и видел, что шаур медленно теряет рассудок, в надежде отобрать у Эйрика его верное оружие. Тонко.
Трёшка всегда был таким рассудительным? И болтливым?
— А теперь ты просто подходишь к людям с топором и спрашиваешь у них секреты?
Последний раз они говорили ещё в Бринхейме, когда Риг хотел подняться на корабль, что стерегли Трёшка и Дэгни. Кажется, тогда он тоже был довольно рассудителен. Говорил, впрочем, будто бы меньше.
Вернее, это Риг никогда не разговаривал с рабами, воспринимал их как вещи с претензией. Был откровенным глупцом.
— Я же сказал, что у меня нет времени на разговоры.
Трёшка в ответ щёлкнул языком:
— Я так и подумал. Такие, как ты, разговаривают с людьми вроде меня только в случае крайней нужды. Случилась, видимо, по-настоящему большая нужда, раз ты до меня снизошёл.
Дерзкий. Как будто бы всегда был таким, куда смелее прочих невольников. Скорее всего потому, что уже накопил на свой выкуп, и решил остаться рабом Эйрика добровольно, с вызовом продев все три золотых кольца в своё лицо. Ну, пока не оставил одно из них мёртвому Ингварру. Может, стоило всё же забрать кольцо потом себе? Видел же, что раб большими деньгами разбрасывается, так почему не подобрал?
Головная боль усиливалась, сосредотачиваться становилось всё труднее и труднее.
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Потому что мне нечего на него ответить, — признался он вот так просто. — Я раб, занимаюсь только тем, что выполняю приказы Эйрика, и занимаюсь этим сколько я себя помню. У меня нет своих секретов.
В этом был смысл.
— Это не обязательно должен быть секрет. Просто мысль, которую ты никому не высказывал, тоже сгодится.
— У меня нет таких мыслей. Я раб, помнишь? — он демонстративно потянул себя за кольцо в носу. — До этого момента ни тебе, ни кому-либо ещё не было дела до того, что я говорю и думаю. Мои слова и мысли не имеют никакого веса, так что и зачем их тогда прятать?
Риг ничего не ответил. Отчасти потому, что это был хороший довод, но также из-за того, что сосредоточился на левом ухе Трёшки, мысленно повторяя себе снова и снова, что там было золотое кольцо. Кольца в ухе у Трёшки не появилось. То ли дело в том, что он действительно был живым человеком из плоти и крови, то ли потому, что тварь могла отличить реальные воспоминания от попытки себя обмануть.
Задержав дыхание, Риг нанёс удар сверху. Трёшка вскрикнул от неожиданности, дёрнулся в отчаянной попытке избежать стремительно приближающегося лезвия топора, но ничего не смог сделать. Топор вошёл ему точно в череп.
Вошёл легко, сминая мягкие ткани, разрывая тягучую липкую массу, опускаясь ниже, до грудной клетки, а потом и до живота. Преодолевая брезгливость, Риг вытащил топор и нанёс следующий удар, для верности. Грязная масса полужидкой плоти создания медленно истлевала, запахло сухой гнилью.
Головная боль уменьшилась, воспоминания возвращались. Разрастались в голове, точно плесень.
Второй день, когда они покинули стеклянный дворец, на окраине странного города, где не осталось ни следа от хоть какого-то, хотя бы одного дома. Лишь сеть вымощенных дорог, проржавевшие ворота тут и там, да мелкий мусор. А ещё железная смерть.
