Но все же у Браудера Четвёртого было имя, и видят боги, что это было за имя! Сам он говорит, будто бы имена ничего не стоят, но мир мало знал таких громких имён, как у главаря «Рыцарей Эриндаля», и оно само по себе уже имеет весьма немалый вес. Ондмар Стародуб или Вэндаль Златовласый известны по всей Старой Земле, но Безземельного Короля знают во всем мире. И знают как человека, который участвовал в великом множестве битв, и из каждой из них вышел победителем.
И Риг задал вопрос, который не следовало задавать, даже когда никто вокруг не мог его услышать.
— Сколько?
Король не ответил и Риг, повернув голову в его сторону, увидел улыбку на его лице и с излишней поспешностью добавил:
— Сейчас у меня почти ничего нет. Но в будущем все будет иначе.
— Будущее меня интересует мало, но к счастью у тебя есть кое-что ценное уже сегодня. Твой брат.
Браудер взглядом указал Ригу на Ступени, и когда тот повернул голову, то увидел, как Кэрита смиренно возвращается на своё место.
— Мы слышали мнение бессмертной госпожи, — сказал Торлейф, обводя взглядом толпу. — И мы благодарны за её заботу о нашем благополучии. Она говорила, и её слова были услышаны. Кто ещё желает высказать слово в защиту Кнута?
Как и ожидалось, более никто не подал голоса и не вышел на Каменные Ступени говорить за обвиняемого, когда чужими устами против того говорил сам ярл. Даже поддержка десяти бессмертных не смогла бы этого изменить. Посмей они возвысить голос, и ничего бы не изменилось, но завтра Кэрита вернётся в свою обитель, а ярл по-прежнему будет здесь, и уже некому будет говорить в их защиту.
Риг хотел выйти и сесть на первую ступень. С гордо поднятой головой бросить своё единственное звено на тонком шнурке в лицо равнителя Вальгада. Поведать всем то, что и так всем известно, рассказать правду и уличить во лжи всех клеветников, а под конец плюнуть на обитые мехом сапоги Торлейфа. А ещё лучше взобраться на каменный постамент Одинокого Дозорного, привлечь внимание толпы, заставить их всех повернуться к нему, отвернуться от разжиревшего в миру ярла, и тем самым открыто противопоставить себя его власти. То был бы поступок, о котором позднее могли сложить славную песню.
Но не бывает песен про мёртвых дураков, и даже соизволь Торлейф дать ему разрешение говорить, да реши народ слушать, это лишь капля в море. Всего лишь лишний козырь в колоду ярла. И единственный возможный исход такого бунтарства — это обвинение самого Рига, изгнание обоих братьев в Белый Край.
Вот только не было сомнений, что сложись оно иначе и окажись на Ступенях сам Риг, Кнут вышел бы вперёд без раздумий, и совесть его оставалась бы чистой, как первый снег. Риг понимал это, и потому стоять смирно, и молчать ему было особенно тяжело.
Молчали и все остальные, и молчание это затягивалось. Риг пошёл вперёд, к Ступеням, отпихивая в стороны праздных зевак, медленно пробирался сквозь человеческое море. Слишком медленно.
На самом деле Риг не мог не признать определённого изящества в задумке Торлейфа. Не было сомнений, что стоило тому лишь пожелать, обмолвиться полунамеком, как в обвинительной чаше лежала бы половина всех цепей с города, если не больше. Он мог обеспечить обвинению любой перевес, добиться казни Кнута, его изгнания или даже исхода их семьи в Белый Край. Но тогда каждый смог бы увидеть его подгнившую сущность и усомниться в таком правителе.
Решением Торлейфа было обеспечить лишь небольшой перевес обвинителей над голосом Кнута, у которого сорок три звена и который, по мнению ярла, уж точно в свою защиту слово скажет. Не дурак же он молчать в такой ситуации, верно? Сорок восемь против сорока трёх в худшем случае грозит старшему сыну Бъёрга пятью ударами хлыста. Но так же и потерей цепи. Хороший способ показать пример каждому, кто дерзнёт идти против Лердвингов, но в то же время сойти за правителя милостивого и разумного.
Вот только Торлейф не знал, что значит быть достойным человеком.
Он ждал ответа, умышленно глядя лишь на толпу людей перед ним, но после затянувшейся тишины не выдержал, и всё-таки поднял голову.
— Скажешь что-нибудь, мальчик? Или ярл и жители Восточного Берега недостаточно хороши, чтобы ты снизошёл до ответа?
— Я буду говорить, — сказал Кнут. — На честном суде, когда он начнётся.
К тому моменту Риг уже почти добрался до Ступеней, но дальше народ стоял слишком плотно, и были там сплошь мужчины, по-северному гордые, из тех что переломятся, если кого вперёд пропустят. Со своего нового места Риг не мог видеть лица Торлейфа, но сидел тот спокойно и лишь огладил медленно бороду, а когда заговорил вновь, голос его оставался спокоен.
— Это говорит Кнут Белый, или же я слышу сейчас сына Бъёрга? Твой отец был человеком достойным, я горд был называть его своим другом, но уж дюже он был упрямый, не знал, когда нужно остановиться. Я говорил ему, когда наступал такой момент. И тебе я могу сказать то же самое.
— Упрямство привело его за длинный стол, Торлейф. Сделало ярлом.
