— Ярлом его сделала собственная храбрость и воля случая. Упрямство привело к смерти на чужих берегах. И не был он в этом первым, и не будет последним, потому как именно этим упрямство всегда и заканчивается — смертью.
— А иные, стало быть, живут вечно?
Торлейф поморщился. Публичные пререкания с молодым воином явно не входили в его планы и не добавляли его положению солидности. Он явно терял контроль, но ещё не понял, где именно дала течь его лодка.
— Иные живут долго и в добром здравии. Думаешь, мёртвым есть дело до длинных цепей? О них и живые-то помнят лишь после еды на столе, в безопасности, когда есть крыша над головой.
Торлейф глубоко вздохнул и плотнее закутался в свою роскошную шубу. Когда он продолжил, его голос казался бесконечно уставшим:
— Цепь не стоит того, чтобы за неё умирать, уж можешь мне в этом поверить.
Кнут поднял голову, и Ригу показалось, что брат посмотрел прямо на него. Было это, конечно же, невозможным — Рига едва ли было видно из-за чужих плечей и голов, но все же он невольно постарался придать себе вид самый уверенный и достойный.
— Дело вовсе не в цепях, Торлейф, они всего лишь металл. Но моя цепь останется со мной.
Они замолчали.
Ярл отвернулся от Кнута, покачал головой.
Сорок восемь против ничего. По законам Севера…
— Тогда, сын Бъёрга, на ней тебя и повесят.
Толпа встретила новость громкими криками, и были среди них и радостные, со стороны Лердвингов, так и недовольные, числом больше, но при этом тише. Однако шло время, толпа затихала, а Кнут продолжал стоять на своём месте, неподвижный, словно статуя Одинокого Дозорного, и такой же, как статуя, невозмутимый.
— Спускайся, Кнут, — крикнул ему Вальгад с лёгкой насмешкой. — Не позорь имя отца, и не заставляй нас стаскивать тебя верёвками да тащить, точно собаку. Хочешь умирать, так умирай достойно. Суд закончился, ярл рассудил по справедливости, слово его было сказано.
Кнут сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, и цепь на его груди прозвенела, когда он сжал её в своём кулаке. А после он произнёс свои слова так, что их нельзя было не услышать — не кричал, но говорил всем своим сердцем, и люди на площади внимали в молчании, не шевелясь.
— Ярл Торлейф забыл, что такое справедливость. Я более не вижу в нем опоры для Закона, но вижу, как он опирается на Закон, пока чаши весов наполняет не железо, но золото. Нет более честного суда на этой земле.
Он оглядел притихший народ воинов, и никто не встретился с ним взглядом.
А потом он добавил:
— Но море рассудит честно.
Торлейф с видимым облегчением дал своё согласие испытанию на меже, углядев в этом лёгкий выход из затруднительного положения. Не пришлось казнить прославленного воина по явному предлогу, но и забирать свои слова обратно также не пришлось — на тот момент Торлейф видел это как свою победу.
Кнут неспешно спустился и в сопровождении Элофа Солёного отправился к берегу, переговариваясь о чём-то со стариком. Весь собравшийся на площади люд немедля потянулся вслед за ними, по пути прирастая любопытствующими и медленно вбирая в себя каждого жителя города. И если на судилище пришёл хотя бы один человек от каждой семьи, то поглядеть на межевое испытание собрался, кажется, весь город. Настоящее живое море, пёстрое и гудящее. Иные выбежали из дома в первой подвернувшейся под руку одежде, кто-то захватил с собой малых детей, что даже ходить ещё не могли самостоятельно, и даже старики, шаркая, с крошками еды в седой бороде, выползли посмотреть на это зрелище. Давненько никто не просил суда открытым морем, многие его и не видели никогда, а Риг предпочёл бы не видеть и дальше.
Все обсуждали грядущее — мужчины говорили с присущей им естественной деловитостью, в то время как женщины, что юные, что седые, давали волю чувствам и домыслам. Не остались в стороне и дети, стайками облепляя растянувшееся шествие, и то пропадая в его недрах, то выстреливая шумными искорками, убегая куда-то по своим детским делам. Через некоторое время они возвращались, держа в ладошках горсточки разноцветных камней, что шли у них за звенья цепи, или же прутики, что выполняли роль меча или топора в зависимости от его формы и длины. С прутиками разыгрывали они суд поединком, и многие хотели быть Ондмаром Стародубом, но иные брали на себя роль Кнута и принимали достойную смерть. Камешками же делались ставки на исход грядущего испытания, и вскоре Риг заметил, что подобного не чураются и взрослые, используя разве что не камни, а настоящие деньги.
В Кнута верили в основном азартные, хотя их было и больше, чем ожидалось. Сам Риг чувствовал холодное презрение к этому копошению, но и осуждать их не мог — простым людям нужны их простые радости. Но всё равно мерзко.
