Народ прибывал на берег бесконечным и крайне неспешным потоком, а взбудораженные чайки всё так же голосили во всю глотку, чем только усиливали раздражение Рига. И это даже не вспоминая о проклятом мокром ветре, задувающим с каждым мгновением как будто все сильнее и настойчивее. Когда до берега наконец-то добрался ярл Торлейф и его малая дружина, Риг был почти рад их видеть. Ондмар Стародуб шёл по правую руку ярла, могучий памятник уходящим временам, и что-то вкрадчиво говорил своему господину. Торлейф не отвечал, лишь хмурился. Когда же Ондмар закончил говорить, то ярл сделал взмах рукой, и бледнокожий шаур, что шёл позади него, с поклоном удалился, направляясь непонятно куда.
Сразу за ярлом следовал Йоран Младший, под вереницей насмешливых взглядов несущий в руках массивное деревянное кресло, украшенное изысканной и сложной резьбой. Не иначе как Торлейф не простил Тиру Большая Берлога его ругательства во время суда, и решил указать многодетному ворлингу его место. Судя по тому, что в этот раз Тир хмурил свои седые брови в благородном молчании, урок им был усвоен. Сам же Йоран не сказал ни слова, пока тащил свой груз, но взглядом огрызался цепко — ни дать ни взять затравленный волк.
Как только стул для важной задницы был установлен на специально расчищенном месте, и ярл сумел уместить в него своё широкое тело, все взгляды устремились на него, а голоса почтительно смолкли. Казалось, что и надоедливые чайки заметно притихли. Пусть Торлейф не отличался величественностью вида, но он был ярлом и за ним всегда были богатство и власть, не говоря уже про стоящего по левую руку могучего Ондмара. На севере люди от рождения равны, но и нет в мире места, где власть почитают сильнее.
— У тебя было довольно времени подумать по дороге до берега, мальчик, — сказал он. — Что-нибудь изменилось?
— Изменилось многое, — ответил Кнут. — Но только за последние три года. Мои же намерения остались прежними, как и мой выбор. Испытание на меже.
Торлейф слегка развёл руки в стороны, хлопнул себя по коленям и тяжко вздохнул.
— Сильна, видать, кровь Солнца Севера. Да будет так.
Этим он как бы говорил всем зрителям: смотрите, я пытался, но парнишка упрям, ну что ты будешь с ним делать. Вроде как у могучего ярла Торлейфа Золотого не было выбора. Разве есть какие-то другие варианты? Только и остаётся, что дать ему умереть.
— Видит Всеотец и вся Поганая дюжина, я не искал твоей смерти, мальчик и сделал всё, чтобы отвести её. Ты знаешь, каковы правила твоего грядущего испытания или мне стоит повторить их?
— Я родился и вырос на Старой Земле, повторять нужды нет.
— Добро, — Торлейф устало откинулся на спинку своего кресла. — Ты можешь начинать готовиться.
Элоф Солёный снял с пленника оковы и бросил их на землю, а сам Кнут, сперва размяв затёкшие запястья, стал медленно снимать с себя одежду. Оставшись в итоге абсолютно нагим перед всем городом, ничем он не высказал смущения и стоял ровно, без дрожи, хоть дующий с моря ветер пробирал до самых костей даже одетого.
Молодая рабыня, смущённо отводя взгляд, принесла ему большой кувшин, доверху наполненный медвежьим жиром, и Кнут стал растирать его по всему своему телу, не смущаясь ни запаха, ни людских взглядов. Люди смотрели в немом изумлении, ибо оставшись совсем без одежды, не снял Кнут с шеи свою цепь, и та звенела при каждом его резком движении.
Нечасто воины выбирают испытание на меже, но такое иногда бывает. Чего никогда ещё не было, так это чтобы воин решил с морем бороться с цепью на шее, пусть даже снять цепь перед началом было всё равно, что отказаться от неё. А цепь у Кнута была не маленькая. Тяжёлая.
Впервые за весь этот день ярл увидел настоящего Кнута, понял его суть и посерел лицом, ужаснулся. Меряя людей по себе, Торлейф решил было, что Кнут просто хочет сложить свою цепь на своих условиях, не признавая себя виновным. Но не все ещё на севере были такими, как Торлейф Золотой.
— Ты так и собираешься плыть, цепи не снимая? — спросил он, и голос его был спокойным. Нужно было знать Торлейфа действительно близко и долгие годы слушать его, как друга и практически члена семьи, чтобы понять, как тяжело ему далось это спокойствие. — Оно не стоит того. Ничего столько не стоит.
— Цену определят желающий продавать, — ответил Кнут, продолжая тщательно покрывать себя густым жиром. — А я ничего продавать не намерен.
Руки ярла вцепились в подлокотники кресла и взгляд его, всегда лёгкий и полный теплоты, сделался пасмурным, тяжёлым.
— Погибнешь, — сказал он коротко.
— Море рассудит, — ответил Кнут и встал ровно.
Ярл поднялся со своего места, смерил обоих сыновей Бъёрга тяжёлым, пронизывающим не хуже проклятого ветра, взглядом, и, наконец, изрёк:
— Добро. Ты уже взрослый мальчик, можешь выбирать ту судьбу, которая тебе в пору. Даже если судьба эта короткая.
После этого толпа снова обрела голос, заволновалась, зашумела. Никто, однако, не знал, как реагировать на случившееся, не представляя даже возможным сам выбор, что Кнут сделал с лицом столь спокойным, словно и не шёл он на верную смерть.
