И Дмитрий Михайлович тоже надеялся на это…
– Я задержался, застрял там на два лишних года, – рассказывал он. – Конечно, я много получал от Чеболакши, прежде всего возможность писать крестьянские сцены буквально набело. Когда все это было выпито, высосано, надо было все бросить и уехать. Я медлил, и только пожар меня, наконец, выгнал.
Он уезжал, надеясь, что в другом месте на родной русской земле, снова поднимет свой дом-семью…
Он не знал еще, что главный «пожар», главное разорение было у него еще впереди…
«…B истории, как и в жизни, ошибаются очень часто!.. И за ошибки платят головою иногда целые народы, и уже нет пути назад, нельзя повторить прошедшее, потому и помнить надо, что всегда могло бы быть иначе – хуже, лучше? От нас, живых, зависит судьба наших детей и нашего племени, от нас и наших решений. Да не скажем никогда, что история идет по путям, ей одной ведомым! История – это наша жизнь, и делаем ее мы. Все скопом, соборно. Всем народом творим, и каждый в особинку тоже, всею жизнью своею, постоянно и незаметно. Но бывает также у каждого и свой час выбора пути, от коего потом будут зависеть и его судьба малая и большая судьба России. Не пропустите час тот!..»
«Когда меня бросила жена, а дом сгорел, я, наконец-то, убрался из Карелии, – пишет Д.М. Балашов в своей «Автобиографии». – В Новгороде мне дали квартиру, и с 1984 года я живу тут, продолжая писать и периодически конфликтуя с начальством. Это уже, видимо, мне суждено делать до самой смерти».
Тут Дмитрий Михайлович, как это он часто делает, чуть-чуть спрямляет свою биографию.
Из Петрозаводска он поехал не в Новгород, а в Псков.
Савва Ямщиков вспоминает, что однажды, когда он жил в Ленинграде в гостинице, ему позвонил Лев Николаевич Гумилев и попросил принять Балашова.
– Лев Николаевич, – спросил Ямщиков. – Это что за новые эскапады «Нестора»? Мы же с ним накоротке. К чему этот придворный этикет?
– Дорогой Савва Васильевич, за что купил, за то и продаю, – ответил Гумилев. – Балашов просил позвонить.
«Через час, – пишет С.В. Ямщиков в своих воспоминаниях, – конечно же, без предварительного звонка, в дверях возник милый, необычайно радушный проситель.
– Знаете, Савва Васильевич, я решительно расстаюсь с Карелией и прошу вас подсказать, как мне осесть на Псковщине или Новгородчине. Вы же прекрасно знаете эти земли.
У меня на примете был один продающийся хуторок неподалеку от Псково-Печерского монастыря.
Туда-то и отправился балашовский обоз с детьми, лошадьми, коровами и, как пошутил Лев Николаевич, с «женским гаремом».
Но на хуторе Рогозина гора в Псковской области, хотя Балашов и приобрел его, он задержался недолго, вскоре перебрался в Новгород.
Новгород уже не раз возникал в жизни Дмитрия Михайловича.
В 1947 году он впервые побывал здесь, когда город еще лежал в руинах. Дмитрий Михайлович приехал тогда в Новгород с краюхой хлеба и луковицей в кармане и сразу отправился в церковь Спаса-на-Ильине, чтобы попробовать зарисовать поразившие его фрески Феофана Грека.
Разумеется, нелепо приписывать этой поездке какое-то определяющее судьбу будущего писателя значение, но кажется, что грозно проникающий прямо в душу взор Вседержителя с фрески Спаса-на-Ильине Дмитрий Михайлович Балашов пронес через всю жизнь.
И десять лет спустя, на Терском берегу, в Варзуге, сохранившей древнюю культуру Великого Новгорода, наверняка вспоминал Дмитрий Михайлович о своей давней поездке.
А еще десятилетие спустя, когда уже и обыск прошел в квартире Балашова, когда пришлось оставить работу в Институте языка, литературы и истории Карельского филиала АН СССР, кто, если не «Господин Великий Новгород» помог Дмитрию Михайловичу?