В назначенное время она пришла на Суворовскую, позвонила в дверь и…
«Я увидела сначала глаза, не всего человека, а именно глаза. Светло-голубые, глубокие, умные, с лукавинкой, улыбающиеся и при этом с каким-то вопросом. Глаза, в которых я утонула сразу. Это потом мама скажет, что Дмитрий меня заговорил. Это все будет потом, а сейчас сердце как-то дернулось, забыла вдохнуть в очередной раз, в голове забилось…
Вдохнув побольше воздуха, сказала что-то, прошла в прихожую.
Дмитрий Михайлович с интересом оглядывал меня, задавал какие-то вопросы, я что-то отвечала, даже улыбалась, кажется.
Выскочили ребятишки, мое спасение, мой спасательный круг, ухватившись за который, я стала понемногу выплывать. Девочку звали Дуняша.
Папа иногда называл ее Овдотьей или Дусей. Евдокия, знакомясь с мальчиками, говорила, что ее зовут Таней. Очень стеснялась своего имени, иногда даже плакала…
Мальчика звали Ярослав, Слава. Мы прошли в комнату Дуняши, потом я позанималась со Славой».
– Ну, как? – спросил Дмитрий Михайлович после урока.
Ольга Николаевна объяснила, что Евдокии будет, конечно, трудно догонять одноклассников: они уже второй год изучают язык. Но у девочки есть способности и настойчивость.
– Когда опять придете?
«Отвечая, старалась не смотреть в глаза. Договорились обо всем. Расставаясь, Балашов пожал руку и опять зацепил глазами. Барахтаясь в них, как котенок в воде, пыталась хоть как-то разглядеть хозяина. Белые, не седые, а именно белые пушистые длинные волосы. Роста вроде бы невысокого. Спустя года два, выяснили с ним, что я выше на четыре сантиметра. Я всегда ощущала, что рядом со мной большой человечище, спокойно носила каблуки (правда, и Дмитрий ходил в сапогах с каблучками) и никогда не замечала, что он ниже ростом. Он был одет в красную косоворотку, ворот расстегнут».
В уже процитированном нами рассказе «Лаура», Дмитрий Михайлович описывает свою первую новгородскую влюбленность в женщину, с которой так и не было ни романа, ни просто знакомства…
«Разговаривали. О чем – не помню. Странно, но не помню даже ее имени и, боюсь, нынче могу не узнать, встретив в толпе. Ибо запомнилось и помнилось с мучительной болью не это, не внешние приметы, а скорее строй души; ее ясная, веселая кипучесть, во всей этой киношной кутерьме звеневшая сквозь и надо всем, как серебряный колокольчик. Да нет, словами опять не сказать, не определить… Но, разумеется, два эти рубежа: разница возрастов (в дочери она мне годилась, так-то сказать!) и счастливое замужество – исключали для меня всякую возможность более близкого с нею знакомства. И так только тихо радовался, когда она выделяла меня, не забывая в толпе хохочущих подруг, хотя особой близости не было меж нами. Помню только, что во мне проснулось то мучительное, как жар болезни, чувство обостренного ощущения ее присутствия и желания близости, не той грубой, от которой пересыхает рот, и рождаются зверские инстинкты, а какой-то иной, духовной, что ли… Да и попросту нравилась она мне нешуточно! Короче – влюбился, с удивлением и горечью чуя в себе наступление тех самых чувств, которые считал похороненными для себя уже лет тридцать тому назад… И, конечно, совсем, совсем не думал, не гадал, что и она ко мне, старику, может испытывать что-либо, кроме естественного уважения»…
С Ольгой Качановой все оказалось проще…
Недели через три Дмитрий Михайлович попросил ее пожить с детьми – ему нужно было ехать по делам в Ленинград и Москву.
«Так уж сложилось, что четверо детей, которые приехали с ним из Петрозаводска (Алексей, Евдокия, Ярослав и Арсений), долгое время не жили вместе, да и возраст: от 14 до 8 лет – все это стало причиной того, что Балашов решил в качестве «няньки» оставить меня, – говорит Ольга Николаевна. – Вернувшись из командировки, он упросил меня остаться пожить еще: «дети стали тише, да и он боится, что не справится по дому без женщины».
А в бездонных глазах – мольба о помощи.
Не рассчитал мужских сил Дмитрий Михайлович, привезя ребятишек, хозяйство в Новгород. И, поняв это, растерялся. Не знаю, бабья ли жалость, или мамино «не искать в жизни легких путей» сыграло роль, но я согласилась. Да так и осталась».
Мольба о помощи в глазах Балашова – это не преувеличение Ольги Николаевны. В середине восьмидесятых Балашову порою казалось, что все идет под откос.
Даже победы и те, казалось, оборачиваются поражениями…
«Мы живем, если можно так выразиться, при последнем блеске вечерней зари древней устной культуры русского народа, – не уставал повторять Дмитрий Михайлович и став известным и преуспевающим писателем. – От нас зависит, будет ли и насколько сохранена народная культура прошедших веков. По-моему, перед величием одного этого факта все мы должны чем-то поступиться, что-то отодвинуть, какие-то мелкие, скажем, карьерные соображения попросту забыть, дабы выполнить главное, уходящее устное творчество России перевести в письменный вид».
Сам он готов был поступиться ради этого многим. Даже собственным материальным благополучием.