Взгляд Пикуля на своих высокопоставленных героев хотя и не эпический, но от этого не становящийся менее объективным. Это взгляд человека, рассказывающего, как он представляет себе этих людей.
Пикуль зачастую предумышленно упрощает тот или иной персонаж.
Его задача – предельно кратко и ярко, а главное, понятно рассказать о людях, которых его слушатели никогда не видели и не увидят. Ум внимающих боцману-рассказчику матросов не изощрен в историко-филологических изысканиях, для него безразлично, как звали того или иного приятеля кавалера-девицы де Бона или какие именно ордена получил тот или иной наполеоновский маршал.
Важнее для них другое.
Они должны узнать, что было время, когда существовал чрезвычайно одаренный проходимец, и никто не знал, где его родина, какой стране он служит и кто он вообще такой – мужчина или женщина?.. Что властолюбивый, движимый лишь собственным честолюбием корсиканец залил кровью все европейские страны…
И тут Валентин Пикуль ни на шаг не отступает от исторической правды, хотя, разумеется, сам жанр сказового повествования подталкивает его к известной деформации исторических событий. Как правило, исторический персонаж не только «опрощается», но для описания его привлекаются детали быта, не свойственного персонажам, но более понятного и близкого слушателям. Например, султан у Пикуля вполне может «заливать за галстук».
Но вот что удивительно.
Точно такими же приемами пользуется и такой замечательный мастер слова, как Н. Лесков в «Левше», изображая императора Александра и атамана Платова…»
Статья была более объемной, но и из процитированного отрывка видно, что Пикуль прибегает к сказу отнюдь не для того чтобы, сосредотачиваясь «на интимных сторонах быта знаменитых людей», развернуть до размера романа «дней минувших анекдоты».
Но речь, конечно, не только о передержках, которые допускает В. Кошелев, стремясь выстроить противопоставление.
Ошибочен сам его подход.
Противопоставлять двух больших русских писателей Дмитрия Балашова и Валентина Пикуля нет ни нужды, ни возможности… Поэтому-то противопоставление это и не может быть выстроено без передергивания и подтасовки.
Ну, посудите сами…
Писатели нигде не пересекались по эпохам. Валентин Пикуль не уходил глубже семнадцатого века, Дмитрий Балашов не поднимался дальше шестнадцатого.
Они не пересекаются и в манере письма. Валентин Пикуль выстраивает свое повествование по законам сказовой прозы, превращая в сказ, в предание эпическое событие, Дмитрий Балашов фольклорные и летописные предания разворачивает в эпические повествования.
Нет точек пересечения, а значит, отсутствует и возможность сравнения, какой писатель успешнее решает ту или иную историческую или даже художественную задачу.
Ну а утверждение, дескать, «если бы Дмитрий Балашов, начавший в те же годы, пошел по этому (Пикуля. –
Напомню, что, во-первых, начинали писатели все-таки не в одно время, а с разницею – Пикуль в начале пятидесятых, а Балашов в конце шестидесятых – примерно в пятнадцать лет.
Во-вторых, рискованное это занятие противопоставлять читателей Балашова и Пикуля по линии некоей «элитарности». Чрезвычайно популярен был Валентин Саввич Пикуль среди офицеров военно-морского флота. Понятно, что советские офицеры уступали в образованности офицерам царской армии, но ведь и советские, а тем более постсоветские профессора тоже едва ли превосходят по уровню своей культуры дореволюционных коллег.
Ну, а во-вторых, что-то не замечал я, чтобы читатели Пикуля в массовом порядке отрицали творчество Балашова, а читатели Балашова – Пикуля. Исключения, конечно, имелись, но, как правило, это были одни и те же русские люди, стремящиеся узнать об истории своей страны то, что старательно старались от них скрыть как дореволюционные либералы, так и ортодоксы советской интернационалистической идеологии.
Ну, и, конечно, необдуманное и искусственное противопоставление двух больших русских писателей-патриотов не только ошибочно само по себе, но и ведет к еще более ошибочным сближениям.
«Попытки создания русской, национальной схемы исторической беллетристики – тоже были, – пишет все в той же работе В. Кошелев. – В пушкинские времена – это, например, Александр Вельтман, через сто лет – Юрий Тынянов (оба, между прочим, как и Балашов, пришли в литературу из филологии). Но «традицией» эти попытки не стали».
Про подполковника Александра Фомича Вельтмана, привести которого в литературу «из филологии», а не из русской армии, может только нынешний профессор, я говорить не буду, но насчет священной коровы наших филологов Юрии Тынянове сказать необходимо.