Именно он в какой-то отроческий его период казался способным продолжить заветные отчие дела. Так было. И я тому очевидец. Но все минуло, словно осень среди весны гнилой лист бросила.
Опустели наши сосуды. Застольничали кратко, потому что даже в таком душевном неспокойствии в нем сработала-таки пружина деятеля жизни.
«Спасибо. Мне стало легче», – и он заспешил в недостроенный терем возле Ильменя, где на каждый погожий час и на каждую темень прибавлялось тревог из-за некогда увенчанного превеликими чаяниями наследника.
Удаляясь, он то и дело вскидывал голову на бревенчатую пристройку к нашему зданию, два ската кровли которой я совсем недавно скрепил охлупнем, или, как еще говорят, коньком. Вот этот-то конек, величаво плывущий по небесным дорогам, и задел в Балашове струны восхищения. «Молодец!» – послышалось от него. И к кому же такая награда больше относилась? Да надо полагать, ко всем летописным «плотницам сущим», и к каждому безымянному древоделу, и ко всякому деревенскому мастеру и прамастеру, которые в бесконечной цепи ремесленной преемственности острым лезвием топора вытесывали вот таких коньков и держали в извечной красоте Новгородскую и всю землю Русскую. Вновь и вновь оглядываясь и словно в чем-то уже примеряясь к своему терему, он прибавил шагу и скрылся за поворотом – для меня уже навсегда».
Нелегким было погружение Балашова в жизнь русской деревни, но, не погрузившись, не постигнув корневые основы русского бытия, писатель считал невозможным постижение русской истории, постижение истоков русской души…
«Результативность нужно оценивать не из среднестатистических объективных показателей, а из того, что ты мог сделать, – сказал он, завершая самооценку своего творческого пути. – А раз мог, значит, должен».
Дмитрий Михайлович многое сделал.
По сути, он совершил невозможное – осуществил себя в русскость.
Он возродил в себе былинную русскость…
Конечно, Дмитрий Михайлович мог сделать еще больше.
И в этом его судьба очень русская.
Подобно русскому богатырю, совершающему удивительные подвиги, которые необходимы для России, он пал, не совершив все-таки все, что необходимо совершить, завещая тем самым совершить это нам, оставшимся жить…
Финал жизни Дмитрия Михайловича в каком-то смысле закономерен…
Он говорил: «Мы должны вновь стать нацией, возлюбить братию свою во Христе, отважиться на соборные деяния по спасению страны, а не грабить Россию и друг друга да вывозить капиталы за рубеж».
С такими взглядами трудно было ужиться с новыми хозяевами России.
Русскость, которую воплощал в себе Дмитрий Михайлович Балашов, подлежала уничтожению…
Говоря так, я отнюдь не собираюсь утверждать, что существовал некий заговор каких-то масонских сил, направленный на уничтожение писателя Балашова.
На рубеже тысячелетий это уже и не нужно было.
Мы все свидетели, как в эти годы сама русскость разрывала жизни русских людей, оказавшихся в пространстве тоталитарной русофобии.
«Сейчас передо мной стоит фотография Дмитрия, последняя, снятая накануне его июньского отъезда из Петрозаводска, глаза у него грустные, и в лице какое-то печальное ожидание. Словно – предчувствие близкой беды, – писал С.А. Панкратов. – В нем была какая-то окончательная печальная усталость. Его попросил об интервью сотрудник литературной редакции карельского радио. Разговор состоялся и продолжался около четырех часов. Балашов выглядел утомленным, хотя ни разу не терял нить беседы. Ведущий предложил прерваться, закончить интервью, но Дмитрий Михайлович ответил: «Ничего-ничего, спрашивайте, когда теперь удастся встретиться, да и удастся ли…»
Дмитрий Михайлович приехал тогда, за месяц до гибели, в Петрозаводск, чтобы поучаствовать в 60-летнем юбилее журнала «Север».
В Петрозаводске в эти дни жара стояла под сорок градусов, в цивильном костюме, который он надел вместо привычной косоворотки, Балашов выглядел очень подавленным и усталым.
Друзьям он рассказывал, что в июле собирается поехать на машине по древнерусским городам, чтобы затем завершить работу над романом «Юрий»…
«В пятницу, перед его отъездом, мы пробыли вместе с часу дня до девяти вечера, говорили, делились планами, вслух думали о близком будущем, – вспоминал С.А. Панкратов. – У Михалыча был усталый вид, он сетовал на стенокардию, и я посоветовал ему отложить возвращение в Новгород хотя бы еще на сутки: отдохни, не садись за руль в нездоровье. Он, вроде, обещал именно так и поступить. Но ночью встал и уехал».
Через несколько часов пути машина Балашова перевернулась и легла в кювет. Но сам Балашов остался жив. Проезжавшие мимо автомобилисты помогли ему выбраться из машины и отвезли в больницу Лодейного Поля…
В ГАИ потом решили, что Балашов заснул за рулем.
Сам он ничего не помнил – очнулся в машине, которая везла его в больницу. Сотрясение мозга, скальпированная рана головы, множественные ушибы.
От машины остались только колеса.
Это была ночь на 26 июня.
Балашову еще оставалось двадцать дней жизни.