Наши разговоры о здоровье А.Н., которые мы вели обычно в больничном коридоре, стоя у окна, были трудными. Он смотрел прямо в глаза и тихим голосом, но настойчиво задавал вопросы, на которые до операции ответить точно было очень трудно. Дмитрий был всего на несколько лет старше меня, однако держался очень официально, не допуская никаких упрощений наших отношений. Я постоянно ощущал некоторое недоверие к себе, возможно, связанное с моим возрастом, а может быть, его пугал диагноз, так как слово «рак» почти всегда предполагало плохой исход, а мои обнадеживающие слова воспринимались им как дежурная профессиональная ложь.
После операции Анна Николаевна быстро восстановила свою активность и хорошее настроение. Она шутила, доброжелательно иронизировала над нашими медицинскими порядками, мы пикировались, как мне казалось, к обоюдному удовольствию. Часто это происходило в присутствии сына, но он никогда не улыбался и мне не удалось услышать от него обычных человеческих разговоров.
Так случилось, что во время пребывания А.Н. в больнице, в хирургическом отделении были выделены две палаты для детей, и Анна Николаевна предложила сделать на стенах этих палат рисунки, чтобы как-то скрасить больничную обстановку маленьким пациентам. Начальство согласилось, и работа закипела.
Дмитрий Михайлович соорудил козлы, и они в четыре руки принялись за дело. Работали споро, и вскоре появились контуры 12 достаточно больших, прекрасных копий с известных иллюстраций И.Я. Билибина к русским сказкам.
Вначале были нарисованы рамы, а поскольку верхний их край имел полукруглую форму, то по больнице распространился слух, что в хирургических палатах рисуют иконы. Стали приходить любопытные больные и персонал из всех отделений. Художников это раздражало, они стали закрываться. Но как-то поздно вечером во время дежурства я заглянул в палату и застал занятную картину: Анна Николаевна сидела с папироской на одних козлах, Дмитрий Михайлович – на других, а на полу расположились человек десять нянечек и ходячих больных. А.Н. увлеченно рассказывала им о связи иконописи и светской живописи, Д.М. привычно молчал. Меня выставили за дверь со словами: «Вам, Игорь Николаевич, это неинтересно». Они почему-то особенно не любили, когда во время работы к ним заходили врачи.
Особенное их недовольство проявлялось, когда во время их работы в палату заходил профессор Д. Он был хороший интеллигентный человек, но склонный к высокопарным выражениям. Однажды, войдя в палату с кем-то из посетителей, он сказал: «А это наши пациенты, которые так своеобразно решили выразить свою благодарность» и что-то еще в этом духе. Дмитрий Михайлович выскочил из палаты как ошпаренный, а А.Н. закурила и, чего с ней никогда не бывало ранее, сказала что-то резкое. Позже Д.М. попросил меня «освободить их от подобных посещений». В конце концов картины получились на славу, и еще много лет ими любовались, но после переезда больных детей в другую больницу картины при очередном ремонте закрасили.
Еще об одном таланте Дмитрия Михайловича я узнал, когда был в гостях у А.Н. в деревянном доме позади Онежского завода. Дмитрия дома не было, и А.Н. показала мне его комнату, в которой вся мебель была сделана его руками, но не просто сделана, а украшена высокохудожественной резьбой: спинки кровати, письменный стол, кресло, настенные часы. Тогда мне еще не приходилось видеть работы Кронида Гоголева, но сейчас кажется, что резьба Д.М. была сродни этим работам. Письменный стол был пуст, а на кровати разложены исписанные листы бумаги. А.Н. пояснила, что Дмитрий не любит писать за столом, а делает это сидя на низком резном табурете, используя кровать в качестве стола.
В последующие годы мы встречались редко. Несколько раз, правда, он приводил ко мне кого-то из многочисленных, тогда еще маленьких детей, не очень здоровых, а потом наши встречи вообще прекратились. Встречи были формальными, и теплоты между нами так и не возникло.
Стали появляться его романы. «Марфу-посадницу» я одолел с трудом из-за языка. Последующие его книги читались легко и с интересом. Как-то вернулся к «Марфе» – читалась она уже значительно легче. Популярность Балашова как писателя быстро росла, и, поскольку в это же время публиковались многочисленные романы В.Пикуля, невольно возникало сравнение. Люди, серьезно относящиеся к исторической литературе, конечно же, предпочитали Д.М.Балашова. Он был очень органичен с тем временем, о котором писал.
Вспоминается занятный случай по этому поводу. Раненько утром, по пути на службу, встретили на улице Кирова мужчину с большим рюкзаком. Он обратился ко мне: «Где тут у вас есть книжный магазин?». Я скорее ожидал от него вопроса о винном магазине и поинтересовался, зачем ему в столь ранний час книжная лавка. «Я с утренним поездом из Ленинграда и хочу купить книги вашего исторического писателя, фамилию не помню, уж очень хорошо они продаются в нашем городе».