Рядом с нами сидела женщина и читала книгу: «Как при помощи энергетической клизмы найти идеального мужчину».
По телевизору — моментами — ток-шоу по первому каналу: сексуальный юноша в белой тенниске, из какой-то молодежной организации гневно осуждал какого-то писателя. Писатель, в отличие от холеного, пышущего здоровьем лидера молодежной организации, который был важен как комсомольский вождь и сексуален как член Studentenreichsbund'a für Leibesür Leibesübungen, выглядел плохо, почти карикатурный дегенерат. Я бы не купил книжки такого. Потом православная актриса, потомственная интеллигентка в десятом поколении, предлагала женщине, у которой врачи-убийцы убили в утробе младенца, ставить свечки, как будто бы бредила и рвала какие-то листы бумаги, вроде бы рассказ того самого писателя.
Веймарская республика эпохи телевидения.
Первое сентября в метро: дурноодетые старшеклассники. Почти что фрикшоу.
Пожалуйста, верните школьную униформу!
Вечером рандеву.
Мне совершенно не нравятся стремительные перемены твоего настроения. Ты то остришь, то притворяешься циником, то вдруг становишься невыносимо серьезным, то смущаешься — и все за минуту. — Я не циник, я невротик, кроме того я постоянно думаю о Гёте. — А у белорусов огромные хуи, это у них национальное. — Наверняка из-за Чернобыля. — Ты знаешь, нацисты заставляли арийцев ебаться на могилах национальных героев, ну, чтобы героический дух вселялся бы в их детей. — Нет, не знаю. — Странно, разве это не твоя специальность?
Ночью соседка устроила скандал, у нас с ней спаренные телефоны. Я вел по телефону задушевную беседу в половине первого ночи, вдруг настойчивые звонки в дверь, я открыл: соседка: лицо, полное сыгранной боли и искреннего негодования, держится за сердце, но не там, где надо бы: она, якобы, не может вызвать скорую, а я, как она выразилась, бессовестно пиздоболю уже два часа. Пришлось освободить телефон.
Конечно, никакая скорая не приезжала. Тогда я пошел к соседке в два часа ночи, настойчиво звонил ей в дверь, она вышла заспанная, материлась, а я сказал, что волновался за ее сердце.
Бесконечный день. Вышел из дома в начале десятого. В метро долгие интервалы. Шесть минут. У меня на рубашке одна манжета оранжевая, другая синяя. На
Ужасный день.
Повторения.
Манжеты рассматривали многие.
В перерыве между парами пошел в магазин канцелярских товаров. Шел обратно в университет: встретил начинающего финансиста, которого встретил недавно; оказалось, он работает рядом. В том же темно-зеленом пиджаке, с начищенными ботинками. На него чихнула сослуживица, и он почувствовал, как ее бактерии заражают его, глубоко проникают в его тело, он вышел купить чеснока и лука, чтобы съесть и не заболеть. Захожу на кафедру — вижу: бывшая сокурсница, которая защитила в Испании диссертацию про испанских коммунистов, приехала на родину, занимается со студентами. Говорю: ах, ты что, вернулась? Навсегда ли? — Саша, ты что, дурак? навсегда? не дай бог! Я здесь не могу есть, вместе с едой поглощаешь чудовищные химикалии, и пить тоже не могу (от московской воды ослабевают и выпадают волосы). У испанцев она переняла очаровательную экспрессивную жестикуляцию.
Потом размышлял о том, стоит ли еще раз встречаться с человеком, который позвал на ужин, заплатил за тебя, несмотря на твое сопротивление, а потом аккуратно вчетверо сложил чек, спрятал в бумажник — ну, понятно, сдаст в бухгалтерию на работе, ужин оплатит фирма.
В метро по дороге к родителям наблюдал в отражении, как коренастый блондин в черных брюках и кремовой рубашке с галстуком хватался красной рукой за поручень — каждую секунду по-разному.
Вечером разговаривали про то, что если съесть мертвого, то начинаешь видеть мир его глазами.
Чудовищное порождение католической пропаганды Абрахам а Санкта Клара, между тем, сообщает, что женщины — это улитки.
Если изо дня в день повторяется одно и тоже, то в один момент наступает афазия: способ развалить однообразие?
Люди, которые пытаются добиться расположения других выставляя напоказ свою беззащитность, вскоре начинают этой своей беззащитностью смертельно утомлять.
The latter, of course, is one who passionately and fatefully lives his pathological imagination, trying to fulfill on his body the texts he has read.
