Все так: царицу / умертвить придется // Коли Антоний на нас войной пойдет, — // Секретнейший приказ царя уже получен.
(Прим, автора: От чрезмерной любви к ней, чтобы она никому не досталась после его смерти.)
Сегодня мне рассказали историю про дворника-идиота Колю. На заре перестройки в ИМЛИ приехала делегация немецких ученых из ГДР. Германия тогда еще была разделена. А Коля был одет в праздничный костюм с галстуком, тогда он еще не ходил по двору ИМЛИ с метлой или железным ведром и в отличающем его от сотрудников ИМЛИ (не от всех) дворницком тулупе. И он так сильно хотел поговорить с немцами, потому что он в общем-то человек очень общительный, что подошел к ним и сказал им все немецкие слова, которые он знал.
А знал он только четыре слова: хайль гитлер хэндэ хох.
Ученые из ГДР были скандальными и наверняка агентами штази, потому что тогда агентами штази были все восточные немцы (и некоторые западные), возмутились, побежали к тогдашнему директору ИМЛИ, стали жаловаться на невежливого научного сотрудника в галстуке. А директор говорит: вы уж нас простите, он не научный сотрудник, он идиот. И запретил Коле ходить на работу в костюме при галстуке и разговаривать по-немецки. Ты — дворник, сказал бывший директор, вот и носи дворницкий тулуп. С тех пор Коля пишет стихи.
Когда не о чем говорить, приходится рассматривать фотографии.
Сижу за круглым столом. Смотрю в окно. Так проходит моя ночь. Холодно. В субботу обедал на балконе под стук скейтбордов, бьющихся о бордюры площади защитников неба.
Половина четвертого ночи. В бизнес-центре Крылатское горит свет в нескольких офисах. Неужели там кто-то работает по ночам? (Конечно, у денег нет дня и ночи.)
В метро ехали темнотемнокожие индийцы. С маленькими ступнями, в ботинках на высоких каблуках, в костюмах и чалмах, и с руками в золотых перстнях с каменьями на каждом втором пальце. Двое сидели, развалившись, на сиденьях, а один изучал схему метро. Смотрел на схему на стене вагона, а потом в схему у себя в руках и, кажется, не мог понять, куда они едут. Напротив дремала, поддерживая правой рукой свою голову, падавшую ей на грудь (из-за одряхлевших шейных мышц) совсем древняя старушка, в платке, скрывавшем почти лысый череп, и бежевом плаще. Индусы громко переговаривались между собой на непонятном языке. Старушка очнулась от дремы, смотрела на них, сначала прищурившись, потом открыла глаза и смотрела на них ласково; потом громко спросила скрипучим голосом (когда она говорила, я видел ее почти беззубый рот): вам на какую станцию, экзотические? (Я смотрел не нее: от нее исходило ощущение покоя, и я подумал ужасно банальную мысль, что к глубокой старости, наверное, вбираешь в себя глубину мира.) Индийцы ничего не ответили, продолжали говорить на своем непонятном языке, немного смеялись, кивали в сторону старушки. (Я подумал, что хочу дожить до ее лет, что вообще я проживаю прекрасную жизнь.)
Возвращался домой. Автобус стоял полтора часа в пробке. Проезжал кто-то из руководителей государства. Дорогу перекрыли шестью бензовозами. Почти все время езжу еще с молодым человеком (кроме того парня, которого встречает мужчина). У молодого человека русые волосы, красивое лицо (особенно скулы и нос), красивая шея. И пальцы благородной формы. И обручальное кольцо. Я привык ездить с ним. (Привык ли он?)
Наблюдаю, как в повседневном общении стремительно обедняется мой язык. (Я малопригоден для ебли и, кажется, совсем непригоден для совместной жизни.)
В буфете моего университета иногда встречаются такие прекрасные студенты. Но уродов тоже много. Если не внешне, то с моральными изъянами, наверняка. Один, очень красивый, сидел сегодня за соседнем столиком, в черном костюме (пиджак на спинке стула), в белой рубашке, что-то переводил, заглядывая в желтый лангеншайдовский словарь. А я разговаривал с коллегой, он едет учиться в Женеву, говорит: когда я летел в Москву из Тайланда, нас так трясло, что я уже фантазировал о том, как на факультетском стенде вывесят мой некролог. А в Швейцарии есть ночные клубы, где показывают
Где-то читал, что книги — это лучший подарок и что они, конечно, лучше, чем самые преданные друзья, потому что книги, в отличие от друзей, никогда не предают. Кажется, глупости. Книги предают, как только пытаешься их понять. Книги преданы только своему автору, и то не всегда.
