В Москве еще есть люди, которые не знают, как проходить через АСКП. Сегодня вечером садился в автобус. Молодой человек в красной бейсболке, повернутой козырьком назад, в спортивных штанах и каком-то свитере купил билет и никак не мог вставить его в турникет правильно; я ему показал, как вставлять — но турникет был неисправен; тогда он резво перепрыгнул через турникет. Когда проходил я, турникет тоже не сработал. Молодой человек сказал мне: да ладно, прыгай тоже. Но с почти семикилограммовым рюкзаком я прыгать, конечно, не стал. Полез под турникет. Пролезая, думал: одни преодолевают препятствия поверху, другие низом.
Шел к другу, ждал лифта, заучивал стихотворение («Последняя ночь Гёте в Италии»), бормотал его себе под нос, иногда сверялся с книжкой, которую держал в руках, увлекся и не заметил, как в подъезд вошла какая-то женщина и с ужасом уставилась на меня. Я заметил ее, испугался, запнулся, потом, впрочем, поколебавшись, продолжил свое занятие. Как наполнены чужие жизни!
Еще сегодня рядом со мной в метро сел мужчина лет пятидесяти с бурыми от грибка ногтями на руках и с лицом в шелушащихся струпьях и разгадывал кроссворд. Было ужасно. Я с трудом сдерживал приступы тошноты и старался на него не смотреть, потом встал и вышел. Пересел в другой поезд. Потом долго мыл лицо и руки с мылом; я, конечно, тот еще невротик.
Что происходит с нашими вещами после нашей смерти? Интересно, как вещи, собирающиеся вокруг меня в течение жизни, образующие мой мир, потом начинают рассеиваться, исчезать, перестают быть нужными. Куда они исчезают? Оттого, что вещей в современном мире так много, теперь их исчезновения уже никто не замечает. (Не то, что раньше.) После меня уже не будет никого, кто заметит, как уходят мои вещи. Вот, например, мои любимые джинсы: я наблюдаю, как они линяют, как они протираются, мне не все равно (и я сам решаю их судьбу) — после меня будет все равно: они будут лежать в шкафу, перестанут изменяться, время для них остановится. Вот мои книги, я их читаю — после меня их продадут или выкинут: вместе с отданными и проданными книгами будут исчезать границы моего мира. И в моей квартире будут жить другие люди, затирая мои следы. (Всегда, правда, можно завещать положить любимые вещи в могилу — но нужно ли, если все равно останутся тысячи оставленных, — и кто гарантирует, что их положат со мной?)
(Интересно, что можно будет узнать обо мне из предложений и слов, которые я подчеркнул в своих книгах? Ну, кроме того, что я подсчитывал сколько раз w и l встречается в «Ковре жизни Георге»?)
Странные дни: смесь лета и осени, вязкий воздух. В Строгино, правда, сегодня весь день теплый ветер приносил откуда-то запах свежего навоза: это наверное память земли: вместо кукурузных полей за МКАД давно уже «Крокус-Сити», но запах остался.
Мне хочется в Веймар: лежать на лужайке в парке, греться на солнце, смотреть на овец и стерегущих их овчарок, дубы и рыбу в Ильме. Если у вас нет возможностей жить в Париже, советовал кто-то (наверняка Наполеон), поезжайте в Веймар, там тоже прекрасно.
В метро они садятся и раздвигают ноги так, будто ждут, что сейчас к ним бросится девка и сделает минет.
Наслаждаюсь своей афункциональностью.
«Цендоксус: доктор из Парижа, прекраснейшая комедия о проклятом докторе из Парижа, повергнувшим в ужас св. Бруно, который насмотрелся на ужасы и ушел жить в лес. Очень веселая и правдоподобная, и вместе с тем ужасающая, и поэтому весьма полезная в наши смутные времена».
Сюжет такой: в 1082 г. от Р. Х. умер знаменитейший доктор из Парижа. Когда его хотели отпевать, для чего в церкви собрались все его коллеги и ученики, на словах Responde mihi он неожиданно ожил, встал в гробу и произнес: Justo Dei judicio accusatus sum. И снова лег в гроб. Тогда отпевание и похороны перенесли на следующий день. Когда на второй день его хотели отпевать, на словах Responde mihi, доктор неожиданно ожил, встал в гробу и произнес: Justo Dei judicio judicatus sum. И снова лег в гроб. Отпевание и похороны перенесли на третий день. И на третий день собрались в церкви его коллеги и ученики. И на словах Responde mihi труп неожиданно ожил, встал в гробу и закричал жутким голосом: Justo Dei judicio condemnatus sum. И опустился в гроб и больше не вставал из него.
Потрясенные свидетели этих событий ушли в лес и там стали отшельниками.
Иду домой — вижу на троллейбусной остановке напротив моего дома стоит Коля, дворник-идиот из ИМЛИ, вид растерянный, рядом клетчатая сумка на колесиках. Что он тут делает? Говорю ему: здравствуй, Коля! Он смотрит на меня, выдавливает из себя отрешенное: здравствуйте. И будто бы не узнает. Я потом наблюдал за ним, он еще полчаса стоял на остановке, ходил вокруг своей сумки. А когда я прохожу по Поварской, мимо ИМЛИ, он мне всегда машет рукой, кричит с порога: привет, Саша! Даже когда я иду по другой стороне улицы, в ИМЛИ заходить не собираюсь.
Наверное, он идентифицирует знакомых ему людей только в пределах ИМЛИ.
