Маршрутка остановилась. Свет фар. Тишина. Из джипа вылез холеный подтянутый мужчина в черном костюме, дорогих блестящих ботинках, белой рубашке, черном галстуке. Не спеша подошел к водительскому окну. Два раза ударил по стеклу костяшками пальцев. Водитель опустил стекло. Мужчина в черном костюме сказал: передай Васе, пусть звонит в контору. Развернулся и так же не спеша направился обратно к джипу. Потом джип уехал, а мы еще стояли в полной тишине.
В метро рядом со мной стояли двое. Студент и студентка. Студентка, как сейчас у них принято, с голым жирным животом, вываливающимся из джинсов, и с красно-черными значками с чегеварой на черной сумке через плечо. Учится в РГГУ на делопроизводителя. Студент с выбеленными химией длинными волосам и в грязных джинсах, из какого-то другого учебного заведения. Делились впечатлениями о своей учебе. Он рассказывал: я так пиздато учусь, короче, в прошлом семестре нихуя, короче, не делал, короче, потом пошел к преподу, короче, говорю, короче, поставь мне отметку, он меня, короче, спрашивает что-то, а я ему, короче, отвечаю, короче, что нихуя не знаю, короче, он мне говорит, я тебе поставлю, короче, тройку, потом смотрит, короче, в зачетку, а у меня, там, короче, одни четверки, он, короче, говорит, да у тебя, бля, короче, одни, короче, четверки тут, ты что, короче, хорошо учишься что ли, короче, я говорю, да, короче, непиздато, короче, учусь, короче, ну, короче, он мне поставил четыре, и говорит, короче, никогда больше ко мне не приходи, а я что, короче, пидор что ли ходить к нему, у него занятия первой, короче, парой в этом семестре.
Потом стала рассказывать она. Мы, блин, такой хуйней страдаем на занятиях. Изучаем, блин, делопроизводство, там, блин, разные виды документов, такая скука, или вот, блин, отпечатки пальцев, скоро в архив пойдем, нахуй мне это нужно, или там это ебаная философия, пришла какая-то тетка к нам, говорит, кто напишет реферат, ну, там, из интернета скачает и принесет, тому я поставлю зачет, чтобы не ходить к вам, потому что вы все равно идиоты, ну мы все обрадовались, представляешь, классно можно будет на философию не ходить…
Рядом сидел старик приличного вида с кожаным портфелем. В какой-то момент он, невольно слушая эту беседу, начал нервно теребить ручки своего портфеля, на его лице обозначились крайние страдания, и я, конечно, понимал этого старика, и мне хотелось сунуть грязному студенту в рот кляп, потому что слово «короче» невыносимо скребло по моему мозгу; кроме того, слово «короче» делает речь длиннее.
(Над нами висела реклама про доступное всем образование за 25$. Тотальная победа Просвещения в отдельно взятой стране.)
Через два места от дедушки дремал, время от времени падая на соседей, здоровый парень с огромными бицепсами, я смотрел на него и думал, что да, если ебаться всю ночь, а такие, как он, конечно, созданы исключительно для ебли, хотя, может, это и не так, то целый день потом хочется спать, и непонятно, что лучше — ебаться всю ночь и потом не спать днем, или не ебаться и быть весь день бодрым.
Обнаружил, что интересно смотреть за тем, как кровь пульсирует в венах в середине левой ладони (или это артерии?).
Пытался наблюдать солнечное затмение.
В моменты солнечного затмения даже животные плачут.
Плавция: О, боги! что это! ах, небо, что произошло? Где Папиньян?
1. слуга: Сейчас мы здесь его увидим.
Хор: Говори! что хочешь нам поведать? Какую весть ужасную принес?
Плавция: Ах, где мой господин? И где сын мой?
1. слуга: Уже недалеко! Вон, у дверей. Смотри, их вносят. / Но у обоих, головы отрублены, увы! / Проклятым топором! О, император! О, Рим! / Ужасно! / Отец! И сын! Мертвы! О, падшая отчизна!
Слуги Папиньяна выносят на сцену два катафалка с трупами и ставят их друг напротив друга. Плавция больше не произносит ни слова, а в состоянии крайней печали ходит от трупа к трупу и целует им головы и руки, и наконец падает без чувств у папиньянова тела; слуги поднимают ее и кладут к трупам.
У бабушки был день рождения, и мы с матерью долго думали, что бы ей подарить, и я думал о том дне рождения, когда человеку перестают дарить такие подарки, которые могу пригодиться в (практической) жизни, например, книги, и начинают дарить старческие подарки — вещи совершенно ненужные, часто недорогие, иногда дорогие, но у них общее свойство: они бесцветные. Старики потом собирают эти вещи, выставляют их напоказ, расставляют на своих прикроватных тумбочках или ставят в шкафах под стекло. (Конечно, так поступают не все (и не все старики) но многие.) С такого дня рождения, когда начинаешь получать от близких такие подарки, начинается, наверное, настоящая старость. Хотя я, конечно, этого пока не знаю.
К бабушке приезжала ее лучшая подруга. Бабушка пожаловалась ей, сказала, что всем уже надоела. Подруга, одинокая старуха, подумала и сказала: ах, а мне, а мне так хотелось бы надоесть хотя бы кому-нибудь. (Сегодня, впрочем, ее желание сбылось.)
