Дневник 2006–2011 полностью

Неожиданно умерла одна из моих студенток, я долго не мог вспомнить, как она выглядела. А потом, кажется, вспомнил: красивая. На прошлой неделе она отдала мне письменную работу, а на этой неделе ее уже нет. И только эта работа — copy&paste, ведь никто особенно не старается — и пара имейлов и росписи в листах присутствия. Всегда странно, когда умирает человек, которого ты видел, с которым разговаривал, но который был тебе, по большому счету, безразличен. Сразу же начинаешь задумываться, что он значил для тебя, понимаешь: ничего, но неудобно от самого факта смерти. Я еще думал: зачем все это, зачем учиться, читать, если назавтра все может стать ненужным. Я пылесосил ковер и думал о том, зачем я это делаю, а приятель лежал на диване и смотрел, как я пылесошу ковер, и я сказал ему: ах, зачем пылесосить ковер, если завтра меня может не быть, а он ответил: потому что завтра будет завтра, а сегодня, если ты не пропылесосишь, у меня может начаться аллергия на твою пыль.

Аня смеется теперь по любому поводу. Ей смешно даже когда она хватается за горячую батарею. Она так увлекается играми, что не замечает, как Денис приходит с работы. Иногда я целую ее перед сном: ее кожа пахнет гевюрцтрамминером. Денис, после того, как она родилась, стал равнодушен к порядку, раньше был любителем порядка, а теперь у него в комнате всегда бардак.

19 декабря

Приснились сразу два сна подряд, один до завтрака, другой — после. Один был ужасный, другой был еще ужасней. В шесть часов вечера из Крылатского на общественном транспорте не уехать, прождал автобуса час, замерз и пошел домой.

21 декабря

Был сегодня на приеме в посольстве, где выступал наш министр образования. Он и двух слов связать не мог, то ли был пьяный, то ли привык выступать по бумажке, а в этот раз у него бумажки не было. Его свита просто давилась от смеха.

Ехал в лифте с дочкой О…, и с нами еще ехала старушка, которая рассматривала ее серьги, а потом стала их трогать и сказала: Ах, девочка, какие у тебя красивые сережки! Потом добавила: Ты, девочка, тоже ничего.

В порнофильмах самый страшный для меня момент, это когда кто-нибудь собирается кончить кому-нибудь в рот и тот, кому в рот должны кончить, открывает свой рот широко-широко, и камера показывает ужасные челюсти и пломбированные зубы. И даже если челюсти идеальны, а зубы без пломб — это все равно ужасно: момент единения эроса и танатоса.

25 декабря

Аня очень хитрая. Ей нравится пробовать различные продукты, она любит черный хлеб, который ей пока нельзя. Вчера мы ужинали, она пришла на кухню, забралась ко мне на колени и стала канючить, я спросил у Дениса, можно ли дать ей хлеба, а он о чем-то задумался (через минуту у него пошла кровь носом, все испугались, он сам тоже перепугался) и не слышал меня, а Аня стала кивать и говорить: да, да, можно.

Благодаря Эйзенштейну, опарыши навсегда вошли в мировой кинематограф.

Жена Дениса заботится, чтобы у него было много модных вещей. У него, оказывается, тоже есть блестящая куртка с пушистым меховым воротником. К счастью, мех отстегивается, и я отстегнул его сегодня и с отвращением кинул на пол, сказав, что не нужно носить собачий мех. Аня подняла мех и принялась носиться по квартире с криками гав-гав-гав.

27 декабря

Француз приехал в Москву на рождественские каникулы. Он подарил мне на новый год футболку с надписью про смерть. Но футболка оказалась мне велика, и я подарю ее на новый год отцу.

Мы с французом ходили на «Винзавод», разговаривали о смерти. Он вчера был в Третьяковской галерее и видел рисунки, изображающие поэта Хлебникова на смертном одре. Последним словом Хлебникова было да. Интересно, размышлял француз, как он его произнес: да! или да??? или, может, на выдохе: даааааааааа… Француза интересуют последние слова людей. Последними словами Равеля были: я — бабочка, распахните окно. Это ведь интересно. У Равеля было, ну, разжижение мозгов, как у Ленина, он ведь ударился головой и с каждым годом его мозги становились все жиже и жиже, от этого Равель даже иногда забывал, как писать музыку, потом, к счастью, снова вспоминал. У него был дом в Биарицце, он любил плавать в океане и часто ходил к океану один. Однажды он ушел и долго не приходил, и прислуга стала бояться, как бы с ним чего не случилось. Пошли его искать и увидели, что он лежит в воде на спине и плачет — забыл, как плавать, и плачет, и пытается вспомнить. Вот как это бывает при разжижении мозгов, сказал француз. (Грязные подземные переходы на «Курской», тусклое освещение.) В Москве ужасно, сказал француз. Столько машин, я бы не хотел тут жить. Летом было хорошо, а сейчас в метро душно, но никто даже не собирается снимать верхнюю одежду, и люди такие, ну, совсем не разнообразные, ужасная серая масса.

30 декабря