Играли с Аней и Лизой. Игра была такая: Лиза выключала свет, а потом они в темноте обе кидались на меня и говорили: спаси, спаси, боимся, там волчок! — И показывали рукой на шторы. Потом они включали свет и не боялись. А потом снова выключали и висли на мне. Мне весь вечер хотелось плакать. Лиза погладила меня по голове, поцеловала и говорит: Сашечка, не плачь — и я подумал: ах, какие прекрасные дети, как они чувствуют твою душу, — у тебя еще вырастут на голове волосики!
В денисовой комнате стоят три фотографии: Денис с месячной Аней, его жена с месячной Аней и Аня одна, со своим любимым желтым одеялом. Аня сегодня рассматривает эти фотографии и говорит мне: это папочка с ребеночком, это мамочка с ребеночком, а это ребеночек с моим одеялком. Я думаю, она начала думать и поняла, что еще маленькая, и мир у нее теперь тоже маленький, уменьшительно-ласкательный: мамочка, сашечка, ребеночек, одеялко, возьми меня за ручку, давай строить домики.
Кто такой настоящий человек? Какой человек настоящий? Неужели лишь тот, про которого написано в известном советском произведении? Человек без ног, ползающий по ночному зимнему лесу.
Тяжело разговаривать с другими. Все, что я могу сказать, я выговариваю в первые же пять минут, а потом замолкаю, потому что знаю, что если меня разговорить, то я начну нести ужасную чушь, которую никому не интересно слушать, а когда я замечаю, что собеседникам скучно, то мне становится неловко, и я больше ничего не говорю, могу закончить на полуслове, и все молчат. Поэтому, чтобы мне не было неловко, я стараюсь не разговаривать много, тем более, что считается, что если человек много молчит, то это значит, что он очень умный и у него богатый внутренний мир, такой богатый, что мысли путаются в его голове и сменяют одна другую так быстро, что от этого ему даже трудно начать говорить. Надо бы влюбиться в филолога, чтобы с ним можно было о чем-нибудь поговорить, впрочем, филологи все такие подлые, они так устроены, что о чем бы ты с ними ни говорил, они потом украдут твои мысли и выдадут за свои и еще будут всем рассказывать, что у тебя маленький хуй, да и тот не стоит. В общем, с филологом тоже придется молчать.
Денис уже несколько раз пугал Аню тем, что если она будет себя плохо вести, то я заберу ее к себе, и она каждый раз после этого бежала за любимым мишкой, натягивала валенки, садилась в прихожей и ждала, когда же я ее заберу.
Бабушка живет с сиделкой отдельно от матери, мать переживает, что бабушка не с ней, соседняя комната пустая, никто не зовет ночью по пустякам, не скандалит, и вроде бы должно быть хорошо, но мать воспринимает этот отъезд, как репетицию бабушкиной смерти.
Дорогой, ты не рожден для быта! Твои сочинения — это путеводные звезды для нации на пути в Царство Духа, ярко сияющие на темном небосклоне! Твори, твори, мой любимый, и не думай о повседневности! Когда будешь ехать домой, не забудь по пути купить пару гусей пожирней и самой жирной селедки!
Он собственноручно написал себе целую библиотеку — ведь он был так беден, что не мог себе покупать книги. Чернильница была его карманной типографией; увидев на ярмарке название какой-нибудь новой книги, он тотчас же усаживался за работу и вскоре выдавал собственное произведение, которое затем и приносил в дар своему почтенному книжному собранию, состоявшему, как во времена язычников, исключительно из рукописей.
Один мой приятель очень странный. Он иногда занимается интроспекцией: пытается подсчитать, насколько он гетеросексуален, а насколько — гомосексуален. Результаты он сообщает мне, когда мы с ним лежим и смотрим в окно. В прошлую субботу было где-то 60 % гетеро и 40 % гомо. В четверг он сказал, что проанализировал себя в среду и понял, что на самом деле он 95 % гетеро и 5 % гомо. Сегодня соотношение было 70 % к 30 %. Тебе, впрочем, меня не понять, говорит он и вздыхает, я и сам себя иногда с трудом понимаю.
Ходили в Консерваторию на Брамса. На Брамсе он скучал, рассматривал свои руки и ковырял мозоли на ладонях. Ночью он два раза сказал, что любит меня, но это было после трех бутылок красного.
Три часа просидел с Аней. Час она ела, потому что не хотела, чтобы я ее кормил. Ела сама, под конец ковырялась в холодном картофельном пюре ложкой. Потом она стала для меня танцевать и обосралась, и я еще полчаса ее подмывал. Напоследок она устроила истерику, потому что хотела конфету. Когда я спросил ее, разве ей можно конфеты, она ответила: Ане можно все.
Накануне смешивал алкогольные напитки, потом неожиданно вырубился — даже не помню, как — а под утро проснулся в заблеванной ванной, запах блевоты долго не выветривался. Вышел на улицу в девять вечера на пять минут, и такой валил снег, что, когда я вернулся, был весь мокрый, даже непромокаемая куртка — насквозь.
