Сегодня на кой-то черт читал актуальные новости в открытом паблике социальной сети. Там наткнулся на анонимную запись с фотографией Иглыча, повязанной черной лентой наискосок. Он, Иглыч, все-таки умер. Сбежал из больницы тем же вечером, снова напился, поругался с собутыльником и, не обращая внимания на красный свет светофора, поперся через самую широкую, самую скоростную улицу города. Его собутыльник, он же аноним, выложивший пост, написал: «Во всем виноват я. Я подначил его сбежать из больницы, говоря, что в больницах лежат только те, кто не спиртует организм, и старухи. Это я поссорился с ним, назвав его шалаву шалавой. Да, это правда, но он и без меня знал этот факт, просто не хотел в очередной раз выслушивать и оправдывать ее. Это я, усмехаясь, смотрел, как он, запинаясь и петляя, подходит к разделительной полосе на промятом асфальте на Первой Широкой. Это я отвлек Игла, когда он заметил справа мчащую на всех парах фуру, груженую бревнами. Он бы успел перебежать, но я его отвлек. Он обернулся. В тот миг я в последний раз видел его глаза. Глаза моего друга. Друга, которого я толкнул в смерть. Надеюсь, ты сможешь меня простить, когда свидимся. А мы свидимся, уверяю.
P.S. Я пью до дна бутылки, что ты мне оставил. Твое здоровье!»
— Ты его знаешь? — спросила Вика, когда мы вышли из парка, когда машина скорой помощи, кряхтя и поскрипывая, увезла Иглыча в больницу.
— Это Иглыч. Не знаком, но знаю его.
— Видел его лицо, когда его несли?
— Ага. Он улыбался и смотрел на небо стеклянными глазами. Потом, вроде как, повернулся ко мне.
— Это все, что ты успел заметить?
— Разве нет? — в недоумении спросил я.
— Похоже, без этого ты — слепошара. — Вика подала мне очки. Мир стал четким. Она поправила парик, надела бейсболку и ударила пальцем по козырьку. Тот опустился на нос. Мир потемнел.
— Что было не так? — спросил я, подняв козырек обратно. Мир стал ярче.
— Он повернулся к тебе лицом. Он улыбался. Все это было — это факт. А еще он прошептал тебе что-то. Даже не прошептал — просто открывал рот, пытаясь что-то сказать. Губы едва двигались.
— Так ты ничего не слышала?
— Нет, но Кейси говорит, он сказал: «Осторожнее».
— Это все, что она сказала?
— К сожалению, нет. К сожалению, я видела кое-что еще. Когда медики закрывали задние двери скорой, этот твой Иглыч резко поднял голову, и я увидела… — Ее передернуло. Она поместила руки в сумочку, к Кейси.
— Что увидела? — Сам того не заметив, я положил руку ей на талию. Мне еще никогда — в тот раз точно — не было так приятно. Даже не знаю, что может быть приятнее этого. Думаю, ничего.
С чего бы вдруг?
Как скоро, Профессор?
— Он поднял голову, и на ней не было лица. Точнее даже, оно было… но черным, как бездна. Может быть, просто так на него падала тень, но потом… Потом на черном пятне, поглощающем весь дневной свет, появился этот ублюдский, противный, гнусный, гнилой Смайл. Смайл Козлова. Он светился. Пылал красным.
Весь мир вдруг остановился и стал серым. Медработники застыли в неуклюжих позах. Прошло лишь мгновение, за которое даже свет — со свой-то то скоростью — не проделает и метра пути, только поэтому я сомневалась. Я вдруг вспомнила твое прошлое. Твоих… Иль… Илона, прости. Я вспомнила твоих родителей, вспомнила Полю… Смайл Козлова пылал красной печатью на конверте серого мира и скалил зубы.
— Бог ты мой. — У меня подкосились ноги. Я чуть не упал на тротуар и не разодрал щеку, как Иглыч о кору березы. Выстоял. Спасибо Вике и ее энергии. Энергии ее Кейси.
— Он глумился надо мной. Потом произнес: «Я приду за вами, сучары. Я приду и за тобой, шавка». Последнее было адресовано Кейси.
— Как такое может быть? — выскочило из меня, хотя я знал, что такое уже случалось. Я задал этот вопрос Вике, но в голове кружили другие: «Почему я услышал это от нее, а не от Профессора? Почему он не сказал мне об этом раньше ее? Например, сразу».
Это плохо?
Некоторое время мы стояли друг напротив друга. Смотрели в глаза. Держались за руки. Вокруг словно образовался невидимый кокон или купол, или защитное поле. Мир будто снова замер. Тогда и я это видел, хоть глаза только и смотрели в ее глаза и тонули в них.
Прохожие обходили нас, даже не понимая этого. Они смотрели на нас, но не видели, словно смотрели сквозь. Когда мне казалось, что они вот-вот в нас врежутся, те делали дугу.
Солнце в зените не жарило наши плечи. Ветер, что усердно шевелил листву и заминал деревья, не обдувал. Ни моторного рева проезжающих автомобилей, ни людских разговоров, ни пения птиц. Ничего. Только я и она. И жжение внизу живота. Там, где ты прислонялся ко мне. Там, где Кейси прислонялась к Вике. Она чувствовала мое жжение. Я — ее.
