Через некоторое время, когда я решил, что она заснула, ее мобильник вновь зазвонил и в миг заглох. Это повторилось еще пару раз. Поля встала с дивана, подошла к сковородке и схомячила (взяла прям руками) остатки жареной картошки. Обычно в фильмах девочки, девушки, женщины заедают печаль сладким, но чтоб картошкой…
Если ты думаешь, что она меня не заметила, огорчу: ее средний палец снова показывал мне свои фаланги; хотя Поля даже не смотрела в мою сторону. Этакий финт закрытыми глазами. Тогда-то я и престал подсматривать, и начал подслушивать: сковорода забренчала в раковине, вновь раздалась мелодия звонка.
— Ты тупорылый? — Я втянул голову в плечи, подумав, что обращение направлено в мою сторону. Ошибся. — Или глухонемой? Или ты не понимаешь с первого раза? А со второго? С десятого поймешь?! Что?! Говори громче! Окей! Я выслушаю тебя в последний раз! Усек, придурок? — Боже, как же она была права. Чертовски права. Жаль, что права.
Долгая пауза заставила меня поверить, что трубка вновь повешена, что Поля вновь заснула. Когда соблазн свесить голову и посмотреть на нее переборол терпение, когда моя макушка уже спустилась на первый этаж, а брюхо лежало на картонном покрытии, углы которого уже износились от моей постоянной беготни взад-вперед, она подала голос. Я замер.
— Все сказал? — Она вздохнула. — Хорошо, я посмотрю, не более… Окей, я обеща-а-аю посмотреть! Теперь пообещай и ты больше никогда мне не звонить! Договорились? Вот утырок вонючий! — Последнее она не прокричала — проорала, вероятно, уже отключившись.
То, что происходило дальше, настораживало меня больше всего. Поля молчала. Поля бродила по первому этажу, кралась, как кошка, и ее выдавал только скрипучий пол, и дребезжащие вилки в раковине. Я высунулся: она не была похожа на саму себя — скорее на лисицу, вынюхивающую свою добычу.
Мне стало страшно. Так же, почти беззвучно, как и Поля, я шмыгнул на кресло, сгруппировался и затаил дыхание.
Она больше не сдерживала себя, не стеснялась: хлопала дверцами, ящиками, что-то ворошила. Бубнила под нос: «Только посмотри. Сама все поймешь. Позязя», — при этом коверкая голос до неузнаваемости. То был скрипучий, шепелявый, пронзающий, пугающий голос. Таким голосом могла бы говорить Баба Яга, но никак не Поля.
Наконец она добралась до прихожей — ее выдал воздушный колокольчик, который она случайно задела.
Мне стало холодно. Я сильнее прижал колени к груди и опустил в них голову. Колокольчик звенел в моих ушах, словно был подвешен не к потолку первого этажа, а к моим мочкам. Сердце учащенно заколотилось, что стук передавался от груди к коленям, от коленей в мозг. Вдруг стало невыносимо жарко, даже с настежь раскрытым окном. Ветер сдувал с меня пот, но мощи его не хватало. Я думал, вот-вот сгорю, как кукла, запечатанная в коробку, которую мы с папой сожгли на дороге.
Поля рылась в вещах, разбрасывала их. Сначала на пол упали папины джинсы со связкой ключей в кармане, позже прогрохотала сумка мамы, набитая женским хламом. «Просто посмотри, просто посмотри, просто посмотри», — все еще повторяла Поля не своим голосом. Клянусь, она могла бы заменить любого актера дубляжа, озвучивающего самый страшный фильм ужасов.
Жар спал. Началась вибрация. Дом заходил ходуном. Окно захлопнулось. У меня свело ноги, глаз задергался. Колокольчики били по ушам, и, если бы я не прижал к ним ладони, из них бы точно полилась кровь.
— Нашла-а-а! — сиреной проорала Поля. От ее крика внизу что-то разбилось.
«Все образуется… образуется… разуется… тся… ся… ся… ся…» — отталкиваясь от стен, эхом попадали в мой мозг твои слова. Только они помогли совладеть мне со своими страхами. Только из-за них я сумел выпрямиться на кресле, положить руки на подлокотники, задрать голову к обрешетке крыши и зафиксировать внимание на крохотной дырке, через которую в мою Мумбляндию попадала частичка голубого неба.
Я закрыл глаза. Выдохнул.
«В-в-в-ж-ж-ж-ик!»
Этот протяжный звук я узнал. Сложно не узнать звук открывающейся молнии на рюкзаке, который таскался на моей спине почти весь учебный год. «Так ты искала рюкзак», — только подумал я, как Поля тут же, словно доказывая обратное, вывалила содержимое на пол: пенал, тебя и металлический треугольник, воткнувшийся острием в пол. «Все образуется, не бойся, не суетись», — говорил мне ты, пока Поля, надрывая, одну за одной перелистывала твои странички. Она расхохоталась.
— Мелкий! Ау! Мелкий, ты где? Дрочишь наверху? Ага! Точно! — сама себе ответила она, все также хохоча. — Не молчи, мелкий! Отзовись!
«Все хорошо».
— Чт… что? — заикнулся я.
— По тебе плачут психбольницы, шизоид! Мистер Всезнайка, мать его! Я ща со смеху умру!
— Я тебя не понимаю, — произнес я, не отрывая глаз от голубой дырки в крыше.
— Не понимаешь? Спроси у своей тетрадочки, дегенерат. Она тебе все разъяснит!
— Я не псих!
