В 8:30 вышла на работу. Шла обычным путём. Подхожу к Лештуковому мосту, вижу перегородки – хода нет. Оказывается, вчера вечером была сброшена бомба на мост. Разрушило. Пришлось обходить через Чернышевский мост. Рабочий день прошёл лучше, чем обычно: тревога началась в 14:40. Закончилась в 6:17. Всё же до трёх часов поработали.
Вечером несколько часов была тревога. Прошла сравнительно тихо.
Играла с дочкой. Дочка – это единственная моя радость, моё утешение. Она сейчас для меня всё. С каждым днём всё становится интереснее. Каждый день новые слова произносит. Новые проказы появляются. Зовёт она всех членов семьи так: Бабиська, Дюдя, Кокитька, Гагитька, Бабис или Боя, Лилитька, Малиська. В минуты раздражения зовёт всех полуименем: бабка, дюдька, мамка и т. д.
Мишку зовёт Мититька. Куклу – кукилька.
Часто вспоминает миленького Папитьку, целует фотокарточки и зовёт: «Ди, папа, Ититьке», – то есть: «Иди, папа, к Риточке».
Становится ещё тяжелее, когда она начинает вспоминать его.
Если скажешь, что письмо от папы и начинаешь что-нибудь выдумывать, вроде как: «Здравствуй, миленькая доченька», – у неё заблистают глазки, и она начинает смеяться. Потом это письмо берёт вверх ногами, водит пальцем и чего-то бормочет себе под нос.
Письма эти, конечно, не от него, а частенько сестрички Веры, она в Новосибирск поехала с заводом в порядке эвакуации.
Дочка очень любит резиновую додку. Как захочет спать, так сразу закричит: «Баба, дай дёдю!» или «Баба, алё, дай дёдю».
Борису не даёт покоя. Всё сзади ходит и ноет: «Боба, ядку». То есть нарисуй ей чего-нибудь из зверюшек или животных.
Если она сделает сиси в штанишки, и бабушка её нашлёпает (плачет от этого редко), и спрашиваешь: «Что, попало?», – она говорит «попаё». И всё ходит, повторяет: «попаё, попаё».
Ритуська очень на всё реагирует. Если услышит выстрел или взрыв бомбы, говорит: «Мама, бах!»
Знает сигнал тревоги. Если же дают отбой по радио, то она всем сообщает: «аббой туту».
Если услышит шум самолёта, то пальчик поднимает кверху и говорит: «Чу, немей» – значит, немец.
Сейчас её покормила кашкой и укачала на руках. Ложусь спать. Мучительно хочется есть. С удовольствием бы съела ложку каши, которая осталась от Ритуськи, но ведь ей надо. Сама как-нибудь.
Эдуард Николаевич
Мама говорит: «Эдик, иди деда разбуди. Пусть идёт кушать».
Я пошёл. «Нет, – говорю, – дед спит».
Мама посылает папу: «Николай, иди посмотри, что там?»
А дед умер. Накануне он купил полбуханки хлеба. Рублей 500, по-моему, тогда стоил. Поел – и заворот кишок.
Деда завернули в какие-то простыни – и отвезли на Смоленское кладбище. А там – братская могила.
