На другой день была такая же яркая погода, как и при следовании из Петербурга в Симферополь, но Реомюр показывал -16°, пикантно отличаясь от 16° ялтинского тепла. В Харькове меня затараторили девицы Реберг, а во время обеда в ресторане две дамы-симферополитенки с интересом расспрашивали о моих симферопольских впечатлениях. Отоспавшись один в четырёхместном купе, я поставил ногу на столичную мостовую. В Петербурге стояла мягкая зимняя погода и белый такс быстро доставил меня на родную 1-ю Роту{84}.
Домой я попал в одиннадцать часов утра, на полчаса позднее мамы, приехавшей из Москвы. Она отлично провела там время и осталась очень довольна моим именинным подарком. Он состоял из альбома с любительскими снимками, снятыми мною лет пять-шесть назад в Сонцовке и теперь совсем забытыми. Я разыскал негативы и дал «Кодаку» напечатать, а перед отъездом передал альбом московской тётке Макса, приезжавшей в Петербург, прося её в день именин послать маме в гостиницу. Вышло вполне эффектно.
До двух часов играл на рояле 7-ю Симфонию Бетховена, которую я выучил между делом во время поездки, а в два часа пошёл с визитом к Анне Николаевне. У именинницы как всегда полна гостиная учеников и учениц, в большинстве случаев не знающих, как себя держать. Борюся прилично поздоровался со мною, но избегал меня, очевидно обиженный пятью рублями, посланными через Макса. Ганзен, с которой мне таки пришлось поздороваться, с места начала кокетничать. Линтварёва, Штембер, Шароев, Зейлигер и Рая Лившиц очень милы. С десятком более новых я совсем незнаком, а другой десяток относился ко мне с нескрываемой враждебностью, вероятно, за моё небрежное поведение по отношению к ним. Сама Есиповна мила, но на вечер не пригласила (может, его не будет совсем?). Если уж меня не приглашают, то кто же там будет из учеников, окромя Захарова?
Я отправился к Черепнину, но они изволили уйтить. Выскочил сын и, захлёбываясь, сообщил что папа просит меня прийти прямо в оркестровый класс. Пройдя мимо Умненького дома, я вернулся домой и занялся перепиской путевых заметок в эту тетрадь. Звонил Рузским, которые настоятельно требовали, чтобы я «явился». Я поехал, не скучал, но и не веселился особенно. Глядел на Таню, вспоминая Кисловодск. Николай Павлович как всегда прелестен, хвалит «Балладу», на днях будем с ним разыгрывать.
В десять часов пришёл в оркестровый класс и был мило встречен Черепушей, который сказал, что уже успел соскучиться по мне. Относительно программы занятий новая перемена. О «Маккавеях» и прочем, конечно, не говорят; предполагаемый концерт с 7-й Симфонией Бетховена тоже вылетел в трубу, - теперь придумали концерт памяти Даргомыжского (по причине ста лет со дня рождения) и не дальше, как через две недели. Сегодня Черепнин уже читал «Казачок», «Чухонскую фантазию», хоры и прочее. «Казачок» звучит пикантно и снова напомнил мне идею написать несколько серьёзных и шикарных танцев для оркестра. Я дирижировал «Анданте» Вышнеградского на славную чувашскую тему.
Венцель пытался вступить в пространный разговор, но я уклонился. За мою поездку я послал свыше восьмидесяти открыток, в том числе одну ему. Он тронут и жалел, что не знал, куда ответить. Ввиду того, что Есипова занималась на дому, а в Консерватории приятных лиц не мелькало, я сначала залез в класс поучить новые Даргомыжские партитуры, а затем ушёл к Перетцу поесть.
Вернувшись, увидел Наташу Гончарову, которая радостно воскликнула: «А! Какая радость! » Навстречу ей шла знакомая девица, которая, приняв восклицание на свой счёт, кинулась ей на шею. Произошла комическая сцена, и девица быстро сликвидировалась. С Наташей радостная встреча и куча любезностей.
В оперном классе меня встретили по-дружески. Кругловский в стал в юмористическую позу, сёстры Рожанович веселы и милы. Я скоро ушёл - занятия шли вяло, а отсутствие Глупенькой делало их серыми.
Вернувшись домой, я с необыкновенным наслаждением раскрыл биографию Чайковского и прочёл десяток страниц, погрузившись в другой, очаровательный мир. Кое-что сочинил для финала Концерта, таял над Сонатой Ор.14 и переделывал романс «Отчалила лодка». Писал дневник и принимал ванну.
От Макса нет письма, хотя должно бы быть. Из Севастополя переслали какое-то письмо, написанное неизвестной рукой. От Умненькой или от Дранишникова? Но конверт был неизящен. Оказалось, действительно от Дранишникова.
Утром учил партитуру «Казачка».
В полдвенадцатого пошёл в Консерваторию к концу оперного класса. Проходили «Пиковую даму». Цукнул Гаука за неверные гармонии. Партию Графини поёт певица, которая оказалась тоже Умновой. Поёт недурно, но вид похуже 17А. Вдали видел Никольскую. Мы с дороги послали ей две постальки, обе с очень шикарным изображением двух джентльменов, едущих на автомобиле. На одной написали «Они уехали в Крым», на другой «Они объезжают полуостров». Подписей нет, но почерки не скрыты.
У Черепнина проходили даргомыжские партитуры. Очень хорош хор восточных отшельников.
