Встал в девять с четвертью, одел белый коньковый костюм, сверху лёгкое пальто, а на ноги валенки, и поехал на Финляндский вокзал. Кроме детей Рузских и мамаши, была Тата Коншина с братом и Б.Н. Ястребовым и десятка полтора неизвестных лиц. Хотя на градуснике было -9°, но погода была такая солнечная, такая восхитительная, что пол-Петербурга кинулось в Финляндию и в поезд набилось столько, что он буквально трещал. В Левашове мы разместились по санкам, причём Ира Рузская почему-то пожелала ехать непременно со мной. Я не протестовал. В Юкках прекрасно летали с гор. В начале немного опасно, но потом страшно приятно. В конце концов было весело, хотя я всё время вспоминал Умненькую и думал, что её обязательно надо привезти сюда. Слетев одиннадцать раз с горы, пошли завтракать в нанятую по этому случаю дачу, где приехавший с корзинками лакей накрыл уже вкусный стол. После завтрака пошли кататься. Местность интересная, солнце ослепительное, снег как пуховая перина; мы три раза вывалились и получили полное удовольствие. Заблудились и попали в Парголово. Путались час, замёрзли и, найдя вновь Юкки, отогревались. Вследствие этого очень повеселели и стрелой помчались на вокзал. Мы-то доехали благополучно, а другие санки сцепились со встречными, перевернулись, сломали оглоблю, спустили лошадь в канаву и должны были платить штраф. Па обратном пути Рузские пригласили меня к ним, но ночью я не спал и пяти часов - теперь меня одолевала такая сонливость, что я отправился домой досыпать. Вечером звали Карнеевы, но я так устал, что отказал, равно как и Максу, тащившему меня на камерный вечер памяти Чайковского. Сидел дома, лениво почитывал биографию и в одиннадцать лёг спать.
Переписчик переписал партитуру Концерта за пятнадцать рублей. С виду красиво, но есть недописки, и мне предстоит ужас корректуры.
Утром в оркестре учили интересную «Чухонскую фантазию». Затем я вернулся домой, купив по дороге несколько газет - узнать, нет ли отзывов о вечере, где пела 17А. В «Петербургской газете» я действительно нашёл: она пела где-то на Пороховом заводе и была в розовом туалете. Больше ничего. В полчетвёртого пришёл в оперный класс. Пришла и Умненькая, но сидела где-то запрятавшись. Мне пришлось всё время играть, так как Скоруньский, узнав, что я в классе, не пожелал прийти. Дело в том, что занимаясь прошедший раз ансамблем, я довольно резко не позволил ему уйти, когда он вдруг сорвался с места. Он всё-таки ушёл, а теперь ещё и обиделся.
После оперного класса я столкнулся с Лидой в дверях. Она благодарила меня за субботнюю писульку, говоря, что она её очень успокоила. Расчёт мой был верен, и писулька моя пришла как раз вовремя, как раз кстати. Пела Умненькая с успехом и веселилась до пяти часов утра. Умненькая была прелестно мила, кокетничала, а я был страшно доволен. Я сказал, что соскучился о ней - она ответила тем же. Благодарила за письма, присланные из Крыма. Я ответил, что со своей стороны благодарю её за то письмо, которое она обещала мне написать и которое я так ждал. Она сказала, что в следующий-то раз она уж непременно напишет. В таком случае мне остаётся поскорей уехать! Я проводил её до класса, она пообещала прийти завтра, и я очень весёлый пошёл домой.
Вечером с Максом были в «Кривом зеркале» и много смеялись. Вообще же он недоволен жизнью ввиду симферопольского «афронта» с 7Б. Кроме того, дома у него ещё дуются за поездку и не дают денег на житьё. «Шикарно было бы застрелиться».
Утром подвинул финал Концерта. Сочинил заключительную партию. Идея написать оркестровую сюиту летом, нетрудную и милую по музыке, так, между делом, как Чайковский «нечаянно» написал «Струнную серенаду». Потом пошёл бриться, к Алфёрову взять пятьдесят рублей, к Схефальсу по поводу ботинок и в Консерваторию.
