Проходили с Черепниным чисто дирижёрские приёмы «Konzertstück»'а Вебера по поводу его исполнения на вечере с оркестром. Затем хор, затем класс ансамбля. Умненькая пришла и села. Климов с невозможно тупым педантизмом стал придираться к какой-то несчастной Лизе. Я сидел без дела и злился на его тупость. Но тут мне пришла счастливая мысль: я подошёл к Умненькой и к рыжей Наташе (к английской леди и к английской лошади) и предложил им пойти заняться отдельно. Они охотно согласились, мы разыскали класс и стали проходить Полину и Графиню. Умненькая была очень весела и пела бойко. Голос у неё сильный, тембр мне показался таким густым, что не понравился, но сама она ужасно нравилась. Рыжая Наташа пела прилично. Затем мы вернулись в класс, где Скоруньский продолжал аккомпанировать, а Климов придираться. Габель уселся рядом. Шла картина на Канавке, где Герман поёт о призраке Графини. Скоруньский никак не мог одолеть ритма и играл просто тремоло. Я подхожу и ставлю ему на вид. Габель сразу обрушивается на Скоруньского, начинает ему играть на спине, на клавишах, страшно горячится и наконец сам сбивается. Я протягиваю руку через плечо Скоруньского и с математической точностью играю два такта. Габель необыкновенно радостно кричит: «Ну так! Вот так! Конечно так!» Скоруньский смущён, пробует бренчать, но ничего не выходит. Я сажусь на своё место. Умненькая шепчет: «Фу, как не стыдно быть таким злым!» Я очень доволен, что произвёл на неё впечатление, и радуюсь Умненьким словам.
Вечером с Максом были на ученическом вечере. Игру Францис мы проворонили, но видели Нелли, окружённую друзьями. Вера Алперс играла определённо скверно. Серёжа Алперс недурно. Я подходил к родителям, хвалил Серёжу, не обращал внимания на Верочку, а когда Mme приготовилась что-то говорить и начала: «Сергей Сергеевич...», я быстро подошёл к ручке и, распрощавшись, скрылся.
В девять часов детский оркестр, с которым мы готовимся к вечеру. Затем я вернулся домой, не сделал ничего особенного и к трём пошёл на урок Черепнина. Проходили 4-ю Симфонию Бетховена, которую будем играть потом в малом оркестре. В полшестого вернулся домой и думал вечером заниматься, в частности, для завтрашнего есиповского урока, но позвонила Зоя Карнеева и стала звать к семи к обеду (меня и Макса). Я глянул в записную книжку и нашёл, что это день её ангела.
С коробкой конфет произошёл фокус: в передней мы были встречены Лидой и Mme, в гостиной шумели гости, а Зои не было видно. Я оставил конфеты в передней и вошёл в гостиную. Найдя Зою, я снова вышел в переднюю, но коробка исчезла.
После обеда я по просьбе играл Ор.1, «Гавот» и «Скерцо» Ор.14. По поводу «Гавота» заговорили, что он посвящён Борюсе. Я ответил: «Вы думаете, что «Борюся» значит непременно Захаров. «Гавот» хоть посвящён Борюсе, да не тому!» Кстати, он звонил с поздравлениями к Зое. Я привёз Макса к себе и, проболтав час, мы разошлись, вполне довольные сегодняшним днём.
В большом оркестре «Чухонская фантазия» и «Казачок», после чего сидели с Черепниным и обсуждали анкету - вредна ли музыка? Моцарт несомненно умер от истощения творчеством, Шуберт от легкомысленной жизни, Шуман был вообще несчастен, скрытен, одинок и запивал в своём одиночестве. Но Лист, Вагнер, Гайдн говорят о том, что музыка не влияет на долголетие жизни.
До двух сидел в пустом классе и играл на рояле. В два пошёл к Есиповой. Третьего дня, сидя с Максом на ученическом вечере, я пришёл к заключению, что в конце концов Есипова принесла мне гораздо больше вреда, чем пользы, отодвинув меня от эстрады и много отбив у меня любви и желания к инструменту.
Теперь я играл ей марш и финал из Сонаты Шопена. Указания её вычурны, но интересны. К следующему разу посоветовала мне взять adagio из моцартовских сонат. Но самое главное - её слова, что я в будущем году кончаю. Я ужасно обрадовался этому, так как уже бесповоротно решил развязываться в будущий сезон с Консерваторией и боялся, не вышло бы каких препон со стороны Есиповой.
Поевши в столовой, я пошёл в оперный класс. 11А пришла с большим опозданием, так что мне уже стало становиться скучно. После окончания класса мы с ней остались вдвоём у дверей её фортепианного класса и провели обворожительные полчаса, не спуская друг с друга глаз и болтая обо всём. Мне ужасно хочется вытащить её в воскресенье в Юкки, но пока этого вопроса не поднимаю.
Вечером Макс ныл, что ему лень на вечер, но я потащил его. Войдя в зал, мы услышали Никольскую, которая с блеском кончала какую-то пьесу. Для нас этот номер был чрезвычайной неожиданностью. Когда через номер мы вышли из зала, то Ариадна уже прогуливалась мимо зеркал с каким-то сюртуком.
