Вечером отправился к Коншиным на Благотворительный вечер. Там было страх как шикарно, министры, Коковцов и прочие. Мужчины во фраках, между тем я, не ожидая этого, одел смокинг и чувствовал себя неловко. Несмотря на участие Зилоти, Ершова и других известностей, наибольший успех имела Елена Попова, молоденькая императорская артистка, наша консерваторка, ещё не окончившая это учреждение. Я с ней в приятельских отношениях. Меня очень порадовал её успех.
Отправляясь сегодня в оркестровый класс, я чувствовал, что по поводу Масленицы никто не пожалует. Так и вышло, и, промаявшись до одиннадцати, Черепнин распустил ту половину оркестра, которая собралась. Потом играли глупый Квартет Вышнеградского для трёх флейт и арфы, потом проходили отрывки из «Жизни за царя» по случаю трёхсотлетия дома Романовых (в четверг торжественное музыкальное утро с гимном и номерами из «Жизни за царя» при моём дирижировании и аккомпанировании).
Затем я восстановил утерянное знакомство с девочкой Хансен по просьбе Макса, которому она понравилась. Марта Шверлейн говорит, что её учительница музыки из Двинска прислала письмо, восхищается моими сочинениями и всем даёт их играть. Очень мило, что мою музыку заиграли в провинции помимо моих стараний. О, свет не без добрых людей!
Около двух встретились с Максом Анатолиевичем у Перетца и кушали блины. Потом вместе пошли в Консерваторию: не смотря на -10°, он в осеннем пальто. В Консерватории мы походили в третьем этаже, дожидаясь Умненькую. Когда же она появилась, меня поймал Габель и стал что-то толковать, так она и прошла мимо.
В оперном классе играл и дирижировал. Лёгкий инцидент с Палечеком относительно темпов; затем объяснение с клавиром в руках и примирение. Он ласково ткнул меня в позвонок и сказал, что я «уп-прямый».
Вечером сидел дома, играл Моцарта, писал дневник и был крайне доволен любезным письмом Юрасовского, который на мой вопрос ответил, что если я хочу видеть Кусевицкого. то лучше всего приехать двадцать четвёртого в Москву. Я обрадовался и поеду.
В десять часов генеральная репетиция сегодняшнего выступления малого оркестра. Черепнин волновался до невероятия; когда же я ему заметил об этом, он мило ответил, что, наоборот, он очень спокоен. Начали репетицию отвратительно, но потом разошлись и играли совсем недурно. Вебер, за которого я боялся, прошёл тоже хорошо. Сегодня рояль в первый раз стоял так, как это бывает на концертах. На предыдущих же репетициях он торчал где-то далеко за оркестром. Я питаю необыкновенную нежность к раскрытому концертному роялю, стоящему на эстраде впереди оркестра и готовому воспроизвести концерт. Эту нежность я испытал и летом, когда играл мой Концерт, и теперь, когда я стал за пульт у раскрытого рояля. Мне пришло в голову, что много раз в жизни мне придётся и играть концерты, и дирижировать. Интересно, что из двух больше?!
Едва я успел вернуться домой и поесть блинов, как пришлось снова отправиться в Консерваторию пройти с Черепниным номера из «Жизни за царя» и прорепетировать с хором гимн и здравицу (глазуновскую). «Боже царя храни» хотели исполнять под аккомпанемент фортепиано, но мне пришла блестящая идея спеть его с органом. Идея принята, и теперь он звучит здорово.
Половина восьмого мы четверо - мама, Mlle, Макс и я - уселись в «туриста» и поехали на вечер. Так как мы прибыли туда без десяти восемь, то в зале никого ещё не было и казалось, что мы будем играть при пустом зале. Наш оркестр наводнял артистическую - уши вяли от хаоса его звуков. Первым номером шла дранишниковская «Волшебная флейта». Начали её чуть-чуть с опозданием, так что, когда я вышел на эстраду, зал был почти полон. Перед выходом я ощущал маленькое волнение, очень приятное, вроде как, например, перед путешествием. Симфонию оркестр играл довольно порядочно для «учеников низшего курса» и довольно посредственно для слушателя со сколько-нибудь требовательным вкусом. С моей стороны (на мой собственный суд) ошибок не было (кроме одной, где я прозевал показать forte). По отзыву публики я дирижировал очень корректно, даже слишком; Глазунов нашёл все темпы безусловно верными; Черепнин сказал, что всё было хорошо и что теперь со мною можно разговаривать на языке дирижёра. Всё это отлично, тем более, что мне столько раз приходилось слышать, что дирижёра из меня не выйдет: и от Мясковского, и от Захарова, и не так давно от того же Черепнина - ото всех с холодной, продуманной уверенностью!
Успех симфония имела средний, должно быть, из-за скуки. После симфонии следовал концертштюк Вебера. Гаук играл местами тонко, но много мазал. Я аккомпанировал честно и точно. Оркестр иногда терялся в миллионах пауз, но благополучно доехал до конца. Гаук имел большой успех не за игру, конечно, а за смазливую мордашку. Затем Дранишников дирижировал «Свадебное шествие» с трубами, барабанами и вызовами директора. Я же сидел с Максом в буфете и пил лимонад. (Забавная аналогия - после «Грозного» я точно так же пил лимонад с Захаровым).
