Когда началось второе отделение, я пошёл на балкон, нашёл Умненькую одну и провёл с нею весь вечер. Как всегда в таких случаях, было страшно приятно. Говорили о том, о сём, о том, что я злой, о том, кто такая «Марта Шверлейн», о том, что она хочет учить эту партию и что в четверг к ней даже придёт Красовская.
Бобрович и Ман-дель-Баум (!), чтобы репетировать квартет из «Фауста». В антракте мы спускались вниз. Её видела мама и нашла очень интересною. Половина двенадцатого Умненькой надо было домой. Я пошёл её провожать, несмотря на её протесты.
Утром был в Международном, у фотографа (у которого опять ничего не готово), у Алфёрова - взял сто рублей: пятьдесят на поездку в Москву, по двадцать пять - Максу и себе.
Потом занимался дома. Переписал «Отчаяние» и вообще кончил Ор.4 для печати. Приятно сидеть и медленно перелистывать такую готовую тетрадку! Возня с переводом «Наваждения» на французский язык. Я всячески наседал на Mlle Roblin. но пока без благоприятных результатов (Fantasmagorie - не совсем то, хотя звучит недурно). Корректировал парижский экземпляр Концерта Des.
В семь часов вечера поехал к А.В. Оссовскому попросить письмо к Кусевицкому, а то к Кусевицкому лезет столько народу, что он, пожалуй, и не примет, Оссовский же два года назад дал такое блестящее рекомендательное письмо к Юргенсону, что теперь мне захотелось второе. Оссовского не оказалось дома. Предчувствуя это, я предусмотрительно приготовил записку и оставил её, обещая зайти завтра. Я очень рад, что не застал его, потому что всегда ужасно неприятно просить лично, куда лучше письменно. Тем более я знаю, что когда я посылал в издательство Кусевицкого Сонату f-moll и жюри её отвергло, Оссовский поддерживал Сонату, и когда её всё-таки отвергли, он вышел из жюри.
Вечером были с мамой у Раевских (день свадьбы), играли в «винт» и, слава Богу, рано разошлись. Я вёз маму к Раевским в великолепном новом «туристе».
Трёхсотлетие дома Романовых. На улицах торжества и объявления градоначальника, чтобы публика была осторожней и лучше даже совсем не выходила на улицу: торжествуй, сидя у себя дома. У нас в Консерватории музыкальное утро.
Я заехал к А.В.Оссовскому, который очень любезно дал мне письмо к Кусевицкому, менее блистательное, чем к Юргенсону, зато очень убедительное, особенно там, где он, прося поддержать первые шаги исполнением пьес, благодарит его за исполнение этой просьбы.
В Консерваторию я пришёл во время молебна. Умненькая стояла и молилась. Я поздоровался и ушёл.
После молебна все перешли в Малый зал, хор выстроили на эстраде, и я с аккомпанементом грозного органа и двух роялей дважды продирижировал гимн. Затем кто-то что-то длинно и тупо читал, затем Францис так себе декламировала «Ивана Сусанина», затем пелось несколько номеров из «Жизни за царя». Утро закончилось «Здравицей» Глазунова под моим управлением - и все разошлись.
Вечером наняли мотор и поехали смотреть иллюминацию: мама, Mlle, Макс и я. Особенного ничего, но на Морской и Невском такая толпа людей и экипажей и такая давка, что мы не столько ехали, сколько стояли. Отвезя дам домой, мы поехали на вокзал сдать письмо Кусевицкому (с рекомендацией и просьбой принять в воскресенье). Мы отвезли письмо на Николаевский вокзал, мне очень понравились автоматы, выдающие марки и принимающие заказные письма, - потом прошлись по Невскому, гасившему свою иллюминацию, и мирно разошлись по домам.
Ночью снилась биржа, деньги и Монте-Карло с моей гениальной системой.
Утром поехал на городскую станцию за билетом в Москву. Макс убедил взять в первом классе. Так и сделал.
Вернувшись домой, писал дневник, а в три часа пошёл к Мяскушке{90} проведать его и взять партитуру «Снов». Он завопил, что очень зол на меня: мне-де давно пора прийти к нему, а я сгинул. И действительно: «Сны» он переложил в 4 руки, а «Аластор» кончил и в партитуре, и в клавире. Играли «Аластора» в 4 руки. Он мне очень понравился, больше всех других его вещей. «Аластор» яснее изложен, выпуклей и красивее прежних сочинений. Мне приятно, что такая серьёзная и интересная вещь посвящена мне. Замечательно, что первая тема «Аластора» не имеет ничего общего с первой темой моего Концерта g-moll, а при разработке они становятся похожими.
«Сны» переложены добросовестно, слишком добросовестно, так что местами надо кое-что поразгрузить. Очень было забавно играть своё сочинение в новой аранжировке и в совершенно непривычной звучности. Новая редакция «Отчаянья» понравилась Мясковскому. Он сказал, что эта пьеса вполне в его духе. «Порыв» совсем не понравился.
От Мясковского пошёл к Рузским. Николай Павлович закричал, что я совсем забыл и разлюбил его. Я ответил, что наоборот: это он меня разлюбил: только я к нему соберусь, а он сейчас же в Вильну. Играли «Балладу». Потому ли, что я был утомлён, но её исполнение не доставило мне удовольствия. Забрав её в портфель, я отправился домой.
