Я исполнил мой Концерт Des-dur очень недурно, с увлечением и удовольствием. Он очень внимательно сидел с партитурой и иногда тихонько дирижировал. Когда я кончил, мой Концерт получил похвалу, превзошедшую все дотоле полученные:
- Ваша вещь привела меня в экстатическое состояние. Это настоящая, прекрасная, прекрасная и прекрасная музыка! Я ужасно сожалею, что мои абонементные концерты будущего сезона уже подробно распределены, и я не могу его поместить в их программу, но на общедоступных я его непременно исполню. Его может сыграть только большой пианист... вы, например. Я надеюсь, что вы согласитесь исполнить его зимой на общедоступном концерте, а через сезон и в абонементском, в Петербурге и Москве: этот Концерт или тот, что вы напишете.
Извините за нескромный вопрос: сколько вам лет?
- Двадцать один год.
- Вы очень, очень молоды. Так рано написать такую вещь, с таким напряжением! Правда, Скрябин написал свой Концерт в восемнадцать лет, но я его и не сравню с вашим!
Я спросил его, каков Концерт для пианиста, он ответил:
- Я вам на это скажу, что это прекрасная, прекрасная и прекрасная музыка!
Затем я играл ему «Сны». Он сказал, что это очень милая пьеса, которую необходимо издать, которую будут играть, но которая, будучи написана раньше Концерта, не может иметь такого значения, как Концерт. И он прямо говорит, что исполнять «Сны» он не будет. Затем он спросил об издательстве моих сочинений, посылал ли я в его Российское Музыкальное Издательство. Я сказал, что посылал, но был отвергнут и что теперь меня издаёт Юргенсон. Узнав, что Концерт только что отдан Юргенсону, Кусевицкий очень пожалел о том, пожалел также, что я другие свои сочинения не присылал в Российское Издательство. Я сказал, что я не знал, будет ли удобно по отношению к моему постоянному издателю Юргенсону, если я часть моих вещей стану посылать в другое издательство. Затем я откланялся, причём Кусевицкий сказал, что бюро его концертов пришлёт мне официальное приглашение на участие в общедоступном концерте будущего сезона.
Покинув гостеприимный особняк Глазовского переулка, я зашёл к Сараджеву и к Держановскому, обоих не застал дома, вернулся в «Боярский двор», пообедал, в девять часов вечера выехал в гостиничной карете на Николаевский вокзал и в десять отбыл из Москвы. В моём купе, несмотря на то, что вагон «спальный» и что мужчин и женщин разделяют, оказалась невзрачная дама и барышня а la Лида Карнеева. Однако я предпочёл комфорт женскому очарованию и, перекочевав в другое, совсем мужское купе, недурно спал до утра.
В Петербурге помесь дождя со снегом. Белый такс быстро доставил меня на 1-ю Роту, где несмотря на одиннадцатый час, ещё спали. Я оставил чемодан и в том же таксе поехал в Консерваторию в оркестровый класс. Его, оказывается, отменили до завтра, и я вместо оркестрового класса попал в оперный. Как раз начали заниматься со знаменитой фразы: «Не хочу я спать в постели!» Палечек очень хорошо показывал умирание Графини. Позанявшись час, я ушёл, позвонил Максу, встретился с ним на Невском и завтракал у Лейнера. От Лейнера пришли в Консерваторию, надеялись встретить солнышко Ариадну, но она уже ушла, и я отправился на урок Черепнина.
Вернувшись домой, заснул. Потом сыграл с Mlle Roblin в шахматы, писал дневник, играл моцартовские вариации для Есиповой и Сонату C-dur, которую с трудом колупает Умненькая своими длинными отполированными ноготками.
Хотя сегодня подобает быть малому оркестру, но по случаю надвигающегося Даргомыжского концерта был большой. После класса пришёл Макс, и мы пошли к Перетцу завтракать. До хора беседовали без конца с Зейлигером, которому, как конкуренту Захарова, мы оказывали внимание. Оба они, и Зейлигер, и Захаров, уже взяли себе Малый зал для концерта в октябре, но Захарова одолела нерешительность, и он отказался от зала.
В хоре появился выздоравливающий Цыбин. Черепнин объявил нам распределение программы концерта: «Чухонскую фантазию», «Казачка» и какой-то длинный аккомпанемент - мне; танцы из «Русалки» и «Ночевала тучка золотая»
- Цыбину; хоры и песни Лауры - ему, Черепнину. Почему? По какому праву? Так, не почему. По праву профессора он лопает наш хлеб.
Дома занимался отделкой финала моего Концерта №2. Написал Кусевицкому письмо, благодаря за «доброе отношение» к моим сочинениям. Завтра начинаются экзамены для оканчивающих. Играет класс Лаврова.
Так как в Малом зале начались экзамены, а из Большого, всё время стоявшая нам поперёк горла Художественная опера, - уехала, то сегодня мы репетировали в Большом зале. Сегодня заходили к нам Глазунов, Габель, Вышнеградский. Играли Andante из симфонии последнего, которое между делом выучили с оркестром.
Вышнеградский - член дирекции, малоталантливый, но серьёзный и с техникой композитор. Как-то Черепнин любезно предложил ему исполнить у нас Andante из симфонии, извиняясь только, что исполнение будет без челесты, потому что её совсем нет в Консерватории. Вышнеградский воскликнул:
- Так позволь, я подарю челесту!
