В половину второго завтракали с Максом у Лейнера. С большим удовольствием выпили полбутылки Cordon vert. Затем прогулялись и разошлись по домам. Дома я с большой неохотой досматривал парижский экземпляр Концерта и делал поправки.
Звонил Карнеевым, я хотел, чтобы они приехали меня проводить на вокзал, но они вечером заняты. Зоя мила, а Лида непозволительно суха, вероятно, дуется за наш отказ ехать с ними в театр тринадцатого февраля. Звонил Наташе Гончарзон - длинная болтовня и любезностей в три короба.
Затем собрался, переделал четыре такта в «Наваждении», два в «Порыве». Пол-одиннадцатого вечера приехал в таксомобиле Макс и мы с ним выехали на вокзал.
В моём полукупе ехал шаровидный, чуть-чуть напоминающий Умненького папашу, господин Леонов, депутировавшийся откуда-то из под Ряжска на петербургские торжества. Теперь он ехал обратно и довольно мило рассказывал об этих торжествах. В Любани я бросил открытку Максу и 17А. Эта последняя посталька была мною просмакована и рассчитана на эффект: на балу я ей мельком показал билет и разжёг любопытство, не сказав, куда билет, несмотря на все её упрашивания. Ещё раньше я сказал ей, что мне что-то надоело в Петербурге, что хорошо бы опять укатить куда-нибудь. Словом, намёки были сделаны, а теперь я вдруг куда-то уезжаю, неизвестно насколько, как и зачем, а в постальке стоит музыка её любимой фразы из «Пиковой дамы», над которой она всегда ужасно смеялась: «Не хочу я спать в постели», запятая, и: «ибо в маленьком купе куда очаровательней, чем в моей надоевшей комнате». На другой стороне: «Прощайте. Лидия Ивановна!» - и всё.
Ночь я спал на верхней полке недурно, а в десять часов был в Москве. Бросив открытку Умненькой, Гончаровой, маме и Максу, сел в гостиничную карету и поехал в «Боярский двор». Взял номер, одел визитку, зашёл на четверть часа к Смецким, которые сегодня уезжали, затем забрал в портфеле свои манускрипты и отправился завтракать к Юрасовскому, приглашавшему меня ещё в своём письме.
Историческое обозрение моего знакомства с Юрасовским следующее. Этим летом я играл в Москве мой Концерт. Там же исполнялась оркестровая пьеска Юрасовского «В лунном свете». Пьеска, хорошо инструментованная, но непримечательная, неоригинальная. Успеха не имела. Мой же Концерт вызвал аплодисменты, вызовы и разговоры. С концерта мы ехали к Яворскому ужинать вчетвером на одном извозчике: Юрасовский, Держановский, Шеншин и я. Весело балагурили о том, как нас выругает Сабанеев в своём отчёте. Уезжая в Петербург, я просил Юрасовского прислать мне московские рецензии, что он и исполнил. Пресса отнеслась несколько иначе, чем публика: к Юрасовскому ничего себе, а меня выругала скверными словами. Осенью он приехал в Петербург устрашать свои сочинения, был у всех заправил, по его рассказам, всюду имел успех, завтракал у меня, много и громко говорил, играл своего «Фантома», показавшегося мне интересной пьесой, слушал мою 2-ю Сонату, сказал, что конечно, всё это очень любопытно и изобретательно, но у меня нет ни одной настоящей мелодии, всё какие-то «тигровые скачки». Это меня задело, и когда он сказал, что из всех частей Сонаты ему более других нравится скерцо, я парировал:
- А мне наоборот, оно нравится менее остальных частей...
- Почему?
- Потому что остальные части тоньше, скерцо же рассчитано на менее взыскательный вкус.
Очень меня удивило следующее беззастенчивое признание Юрасовского:
- Хотел я сочинить симфонию. Потом, думаю, долгая это история, довольно и одной части. Назову её как-нибудь поинтересней. Рылся-рылся, нашёл у Гюго эпиграф, назвал её «Фантом». И вот видите - совсем хорошо, думают, что пьеса писалась по программе!
В январе я получил от него письмо с просьбой сделать справку в Придворном оркестре. Я исполнил поручение, а теперь - услуга за услугу - попросил его сообщить, в Москве ли Кусевицкий. В ответ я получил крайне любезное письмо с советом приехать двадцать четвёртого, приглашением к завтраку и предложением билета на денной концерт Кусевицкого. Всё как следует, двадцать четвёртого я приехал в Москву и явился к нему завтракать.
