Челесту выписали из Парижа, а ему послали в банк счёт на пятьсот рублей. Черепнин очень хвастался, что он заработал для Консерватории челесту и рассказывал об этом Глазунову. Глазунов промычал:
- Тубы у нас вот тоже нету...
Итак, сегодня играли это Andante. Дирижировал Черепнин, потом я. Кончив оркестровый класс, пошёл к А.Н.Есиповой на урок на её Офицерскую улицу, что почти против Умненькой. Однако, когда я позвонил у двери, навстречу мне выскочила собака, за ней Калантарова, за ней Есипова: все шли гулять. Мне пришлось за компанию с полчаса побродить по Офицерской и Крюкову каналу. Я похвастался о грядущем кусевицком выступлении, но это не произвело никакого впечатления: Анна Николаевна не любят, чтобы устраивались помимо них. Что же до сегодняшнего урока, то занимаются с одними оканчивающими, для простых же смертных - отменён. Я вернулся в своё учебное заведение, завтракал с Максом в столовой.
Из столовой пришли на экзамен Лаврова. В антракте появилась целая плеяда девиц пятого класса с Дамской, Ханцин и двумя хорошенькими барышнями. Плеяда сначала нашумела, а потом расположилась амфитеатром у одного из окон в фойе. Когда я прошёл мимо, то кто-то из них что-то крикнул. Я обернулся к ним и, сделав жест удивления, сказал:
- Боже мой, весь класс в сборе! Теперь надо кого-нибудь, кто бы прочёл вам лекцию.
Они закричали:
- Просим! Просим!
Я уселся и завязал с ними длинный разговор. Девицы выразили полнейшую радость познакомиться со мною. В конце концов девицы понемногу разбрелись, одна Дамская прилипла, чтобы я написал ей что-нибудь для арфы. Я обещал и ушёл в оперный класс. Но там шло «Риголетто».
Дома я принялся за «Прелюд» для арфы, который быстро наладился и обещал хорошо звучать. В девять часов пришёл Макс и потащил гулять. Прошлись по Морской и Невскому и пили какао у Филиппова, болтая о том, что по такой очаровательной погоде тянет на острова, что хорошо бы, как Нева растает, поплыть в Шлиссельбург.
Вернувшись домой, просидел до четверти второго и кончил «Прелюд» для арфы, после чего проиграл его пять раз и, страшно довольный, лёг спать.
Утром хотел сочинять Концерт, но импровизировал для десятка «лёгких пьес для фортепиано», в число которых должна была войти и вчерашняя арфная пьеса. В конце концов ничего не сделал и пошёл к половине первого в Консерваторию в Малый зал на экзамен, где была зелёная скука. Я ушёл в класс Черепнина и пробыл у него до четырёх часов. Узнал печальную новость: «Пиковая дама» висит на волоске - во-первых, оркестр будет сдавать экзамены, репетиции и экзамены будут друг другу очень мешать; во-вторых, нет Германа: Брудно из рук вон плох, а Куклин хоть хорош, да «болен» «Парсифалем», которого поёт у Шереметева. Консерватория опять скандалится. Что же касается меня, то мне, право, почти всё равно: надоело всё это ужасно!
Умненькую я нашёл во втором этаже, разговаривающую с каким-то необыкновенно мордастым евреем. Она издали увидела меня и закивала мне головой. Мы с Максом подошли к ней, но мордастый еврей не хотел сдаваться и всё время ввязывался в разговор, несмотря на отсутствие благоволения к нему со стороны Умненькой.
- Посмотрите. - говорил он, - преподавательница Цурмюлен плачет: такая жестокость, сейчас на экзамене провалили её ученицу!
Меня он начинает злить. С холодной бравадой я заявляю:
- А я так всегда радуюсь, когда проваливают на экзамене!
Общее удивление, - «...потому что столько народу лезет в свободные художники и так уронили это почётное звание, что приходится радоваться, когда лишний баласт туда не попадает».
Он начинает возражать, в это время мимо проходит Оссовская, Макс говорит:
- Вот у кого мы справимся.
Макс подходит к ней, затем я. Оссовская как всегда мила и сообщает, что ученица совсем не провалилась, а даже получила 5, Цурмюлен же так волновалась, что это волнение разрешилось слезами.
Я возвращаюсь к нашей группе:
- Цурмюлен плачет не от горя, а от счастья; её ученица не провалилась, а неожиданно получила 5.
Еврей несколько ошарашен, но настаивает на своём, что она провалилась.
Проходящий Черепнин на время отвлекает меня. Затем оказывается, что «Пиковой дамы» сегодня в ансамбле не будет. Умненькая собирается домой. Я говорю, что надо идти гулять. Умненькая зовёт меня к себе, чтобы я сыграл ей С-dur-'ную сонату Моцарта. Мы выходим вместе на улицу, погода отличная. Я тащу Умненькую на Морскую. Мы гуляем по Морской и Мойке.
Мой сегодняшний оппонент оказывается из нашего хора, всегдашний поклонник Умненькой и держатель её муфты во время репетиций Леля. Когда я отошёл к Черепнину, он сказал Умненькой, что пишет в какой-то газете и, уж подождите, когда этот Прокофьев будет дирижировать «Пиковой дамой», так в рецензии его расчешет. Хорош критик! Я подозреваю, что он пишет в одном из уличных листков, которые продают перед театрами заместо программы. Только, к сожалению, Пиковая дама»-то едва ли пойдёт!
Вечером я сидел дома, ничего особенного не делал и играл в шахматы с Mlle Roblin, которая сегодня уезжает в Псков.
