- Николай Николаевич, что-ж это вы не в шубе?
- Да уж так... сегодня кажется ничего... тепло...
- Смотрите, простудитесь: всего 18° тепла!...
На уроке мне нечего было делать, я ушёл домой, поиграл для Есиповны, зашёл к Алфёрову взять сто рублей (сорок Максу, шестьдесят мне) и около пяти пришёл в Консерваторию.
Вечером мне кто-то позвонил по телефону. Я подошёл, мне сказали: «Слушайте, что играют». Я услышал мой «Гавот». Звонили от Мещерских, у которых обожают эту пьесу. Зовут в пятницу обедать запросто. Сенсационная новость у Рузских, за какие-то долги, в отсутствие Николая Павловича, описали всё имущество на квартире. Quel scandale!{99} Воображаю, что делается с Танечкой и её гонором!
В девять часов был в малом оркестре - большой распущен вплоть до акта, но там Цыбин учил Andante по пультам и была такая беспросветная скука, что я удрал домой сочинять Концерт.
Вчера я читал, с каким увлечением сочинял 6-ю Симфонию Чайковский, и это разожгло меня. Действительно, я проработал до семи часов вечера, уйдя всего на час к дантисту, сделал коду финала и трио скерцо. Неожиданно для самого себя. Концерт оказался почти оконченным: осталось досочинить каденцию в первой части (для которой план уже готов) и заткнуть все дыры, в которых намечено что, но не намечено как. Это уже большей частью вопрос техники. Не думаю, чтобы инструментовка заняла у меня много времени - сопровождение оркестра очень просто и прозрачно. Кода финала очень убедительна и уместна, но, вероятно, она не будет нравиться тем, кто для простого развлечения пожелает дешифрировать этот Концерт. Зато трио у скерцо пресимпатичное.
Вчера кончил после пятимесячного чтения биографию Чайковского и получил большое удовлетворение. Не говоря уж о том, что у меня любовь к подробным описаниям настоящей жизни, эта книга была сама по себе одной из интереснейших, мною читаемых.
Утром играл Шумана для Есиповны; писал дневник; сочинять не хотелось. Около двух встретились с Максом в Консерватории: у него урок у Оссовской, у меня у Есиповны, но не занималась ни та, ни другая, обе заседали на экзамене Венгеровой. Какое безобразие, у меня с Нового года было три урока! Говорят, Ахрон перешёл к Дубасову. Хоть не люблю Ахрона, но одобряю.
Купил партитуру 6-й Симфонии Чайковского и, читая её вечером, утонул в её потрясающе красивом патетизме. Захватывающая вещь. По словам Чайковского, симфония эта с программой, но «с такой программой, которая останется для всех загадкой»{100}.
До четырёх часов занимался сочинением Концерта (каденция первой части). Кроме того, вышел очень славный отыгрыш для заключения первой части, но никак не выясняется конец каденции, т.е. способ соединить каденцию с этим отыгрышем, а между тем это место должно быть сделано хорошо - это важный пункт.
Я поехал к Мещерским. Застал я там Ершова, облепленного девицами, писавшего им автографы на постальках{101} со своим изображением. Он только что позировал, а барышни рисовали его портреты.
Однако меня скоро усадили сыграть «Скерцо» из 2-й Сонаты, пользующееся здесь наравне с «Гавотом» большою популярностью. Успех; а довольный Ершов со свойственной ему эгоцентричностью заявляет:
- Тталантливый... чёрт...
Его выражение, в свою очередь, имеет успех, производит впечатление; затем все идут обедать. Я сижу с Ниной. После обеда я с Mme играл на двух роялях трио Чайковского (выходит пренедурно).
Утром малый оркестр, 4-я Симфония Бетховена и разговоры с Черепниным о том, какое неприятное впечатление производит автобиография Римского-Корсакова. Столько яду, мелочности - как будто писал заурядный человечек, а не такой большой человек, как Римский-Корсаков. Сравнивал его стиль со стилем писем Чайковского с выводом в пользу последнего. Не потому ли, что артистическая жизнь Чайковского была рядом успехов, а Римский-Корсаков был в полной тени по соседству с блестящим фейерверком Петра Ильича?
Вернувшись домой и посетив «пломбира», который накатал мне счёт в тридцать четыре рубля, я немного позанялся, одел визитку и вместе с заехавшим за мной Максом поехал поздравить двух Лид. Пока я был у Умненькой, Макс сидел в моторе. Лизочка нарядная и хорошенькая, довольно много народу, но исключительно родня, сёстры с мужьями и - о ужас - с детьми, в столовой нобельно{102} сервированный стол и шоколад. Я пробыл десять минут - все десять болтая с Лидой; сестры старались не мешать нам. Лидочка хотела, чтобы Макс поднялся к ним, но я ответил, что это неудобно, распрощался и уехал.
