Вечером я немного читал и писал.
Наконец наступили дни со свободным утром - можно сочинять. Сел за Концерт, но не сделал много: перебил присланный мне опросный лист, касающийся моей музыкальной биографии, для нового издания Энгелем «Словаря» Римана. Так как лист прислан с музыкальным журналом, то его получение совсем не гарантирует того, что именно обо мне желают иметь сведения: просто разослано всем, кто музыкант, а напечатают только заслуживающих внимание. Я не знаю, уже заслуживаю я внимание или ещё нет. Посылать же свою биографию для того, чтобы она полетела в корзинку, не хочется.
Позавтракав, пошёл к «пломбиру», по выходе от которого встретился согласно уговору с Максом. Поехали в почтамт справиться, нет ли ответа от Ариадны на наше последнее послание. Подойдя к окошку, где выдаются письма до востребования, я спросил:
- Предъявителю китайской ассигнации.
- С номером?
- С номером... только китайским...
Барышня долго рылась, но это не помогло, письма не было. Итак, мы получили, как говорят в Симферополе, «чайник» и, несколько смущённые, пошли в Консерваторию.
Я встретил Наташу Гончарову, которая по-обыкновению говорила приятные вещи, и, прослушав в её обществе экзамен николаевской ученицы, пошёл в оперный класс. Ввиду близости, хотя и подфортепианного, но всё же спектакля, надо начать серьёзное посещение этого класса. Проходили «Фауст», третий акт. Я был нетвёрд в этой музыке и, хотя дирижировал, но больше слушал, вспоминал и осваивался.
Вернувшись домой, пообедав и одев смокинг, взял автомобиль и поехал за Умненькой. У нас уже несколько лет абонированы два кресла в пятнадцатом ряду на вагнеровское «Кольцо»{96}. Последние годы «Кольцо» надоело, и мы с мамой не ходили, уступая кому-нибудь абонемент. Теперь я решил использовать его на Умненькую и с неделю тому назад предложил ей пойти сегодня на «Валькирию» Умненькая изъявила согласие и сегодня без семи минут восемь я звонил в её дверь. Она уже волновалась, что я не заезжаю, жалела, что я так поздно - она совсем одна и рассчитывала посидеть со мной и поболтать. Вид у Умненькой был очень интересный. На неё надели уютную шубу и мы спустились вниз по фантастической лестнице дома Офицерская, 60. «Моторрр!» - заорал только что получивший на чай швейцар, выскакивая на улицу. Мы покатили к театру. Едва успели раздеться и войти в зал, как свет потушили и «Валькирия» началась.
Признавая весь гениальный талант Вагнера, я, однако, никогда не перестаю удивляться массе той ненужной музыки, которой разбавлены гениальные эпизоды. Слушанье Вагнера для меня соединено с понятием о невероятной, зелёной скуке. Выкинуть бы половину, безжалостно урезать оперу - и тогда получился бы настоящий шедевр. Я давно не был на «Валькирии» и сегодня слушал её с настоящим удовольствием; лучше всего, как всегда, оказалась вторая половина второго действия. Рог Хундинга за кулисами приводит меня в восторг. Что касается скучных мест, то их скрашивало соседство такой очаровательной особы, как Лидочка. Когда кончилось первое действие, я сказал ей:
- Вот, Лидочка, так и я, лет через пять, заберусь к вам в дом и выкраду вас от будущего мужа...
Молчание.
- Согласны?
- Согласна.
- Смотрите же, приготовьте мне меч!
Весь вечер прошёл удивительно приятно. Домой я отвёл её пешком. Она говорила:
- Как это вам пришла счастливая мысль повести меня на «Валькирию»?
Я отвечал, что она отклоняла столько моих счастливых мыслей, что я и на «Валькирию» едва решился её позвать.
Дома мама:
- Это с Лидией Ивановной, что-ли? -Да.
- Смотри ты, закрутишься ещё...
А в самом деле, как было бы мило жениться на Лидочке: я полгода был бы ужасно счастлив, а через полгода мы бы разъехались. Последнее будет не так трудно - у меня большая техника рвать с людьми. Милая Лидочка!
В течение утра кончил эскизы третьей части. В этой части всё сложилось очень удачно. Я доволен.
К двум часам пришёл на экзамен к Есиповой. Это «большой день» в Консерватории. Оканчивают в этом году Позняковская, Зейлигер и Захаров - все хорошие, никого выдающегося. Экзамен при набитом зале длился с двух до шести и был крайне утомителен. Вывод тот же, что и раньше: Зейлигер талантливый, Захаров умней и больше работает. Захаров многое сыграл тонко, но не блеснул ни техникой, ни темпераментом, ни теплотой. Зал не был наэлектризован, к концу программы стали выходить из зала, хотя все говорили, что играл он хорошо... Хорошо, но бледно.
Во время игры Позняковской я побрёл в артистическую. Туда меня влекли не определённые симпатии или антипатии, а любопытство. В артистической сидели: Зейлигер, два его приятеля и Захаров, жёлтый, как старый пергамент. Зейлигер что-то барабанил на рояле с модератором, а Захаров подавал реплики неохотно - мне нечего было делать в артистической. Тем не менее я заставил Зейлигера сыграть мне два этюда Скрябина. Затем он встал и ушёл, а Захаров сказал:
- Ну, теперь я тебе сыграю этюд Ляпунова.
Я прослушал этюд, сидя на рояле, и ушёл, сказав какую-то ерунду о манжетах.
