Дамская, сердце которой я, кажется, покорил, опять играла «Прелюд»; на этот раз лучше, а после моих указаний и совсем недурно. Соринка в глазу не унималась. Зашёл в глазную лечебницу (на нашей лестнице) и там мне вынули из глаза бревно. Сразу стало удобно смотреть - и очень весело. Позавтракав, посетил дантиста и фотографа, с которым дело кончилось миром, и он обещался приготовить те снимки, которые я прошу. Вернувшись, собрался заниматься, но явился Юрасовский, приехавший зачем-то из Москвы. По обыкновению громко разговаривал, морщился, слушая отрывки моего 2-го Концерта, признавался, что не поклоняется моей музе, и наконец сыграл невероятно пошлое скерцо из своего трио. Я ему оценил, что звучать скерцо будет прекрасно, а по музыке - дрянь. Юрасовский с готовностью согласился с этим. Зато его хор в высшей степени талантлив. Прощаясь с Юрасовским, я постарался отклонить его дальнейшие притязания на моё общество. Вечером занимался наклеиванием в чёрную тетрадь отзывов и рецензий обо мне, накопившихся с лета.
Читал в дневнике за ноябрь-декабрь только то, что касалось Умненькой. Очень интересно. Кажется, у меня никто ещё не заслуживал такого продолжительного и постоянного тёплого отношения, как милая 17А.
До половины третьего занимался финалом Концерта, усердно и успешно: в разработке вылился очень удачный кусок{98}. А главное, до сих пор для меня совершенно не ясна была та форма, в которой должна была выразиться вторая половина финала; это было крайне неприятно и отбивало охоту сочинять. Сегодня же форма определилась совершенно ясно до деталей. Правда, она не отвечает добрым старым традициям, но вполне логична и закончена, а это единственное, что требуется. Я очень уважаю старые формы, но, безусловно, веря моему чувству формы, часто позволяю себе отступать от них.
В третьем часу я завтракал, и у меня от стараний начинала болеть голова. Позвонил Макс и предложил по чудесной погоде идти гулять. Мы профланировали два часа, прошли через Летний сад, набережные, Морскую, выпили грава у Перетца и, взяв такс, поехали: я с визитом к Мещерским, Макс домой. У Мещерских мне очень обрадовались. Летом собираются в Ессентуки.
От Мещерских заходил на Николаевский вокзал проводить Юрасовского (любезность за московскую любезность), но он ехал с другим поездом и, когда я пришёл домой, звонил, что получил триста рублей от Циммермана за шесть романсов. Это удачно, но всё-таки большого композитора из него не выйдет.
Утром удачно сочинял финал, продолжая вчерашнее. В час - к дантисту, куда в два пришёл Макс, и мы пошли в Консерваторию на экзамен Ауэра. Оказалось, что ученики Ауэра отыграли поутру, а теперь играл всякий сор и было скучно. «Икс-А» (Ханцин) сегодня в длинном платье крайне интересна. Разговор с ней, длинный, как её платье. Зовёт нас в Керчь. Макс пошёл провожать Шалыт, а я в оперный класс, где обрадовался увидеть Умненькую. Позанявшись в классе, я, по его окончании, подошёл к ней. Едва я успел молвить десяток слов и узнать, что вместо зажившего носа она ободрала себе щёку, как издали увидал мчащегося прямо на меня Черепнина - он только что вернулся из поездки. Поймал меня и увёл с расспросами, Лидочка повертелась и ушла в свой фортепианный класс, а Черепнин доехал меня рассказами о том, как он не попал в Казань, а застрял в Москве. Когда я наконец освободился от внимания слишком ласкового профессора, я решил ждать Умненькую и дождался. И был вознаграждён. Мы с Лидией Ивановной пошли гулять, сначала по Мойке, потом опять по Мойке до самого Марсова поля, вернувшись по набережным и побродив до десятого часу. Мило как всегда. Двадцать пятого она, стараниями Бориса Константиновича, поёт в Петергофе и ускользает от моего «Зигфрида». Этот Борис Константинович, по-видимому, претендент на её руку, студент, фамилия - Ольшанский, кажется «хорошая партия», высокий, нескладный, по её словам, очень умный. Он был с нею на вечеринке и нас познакомили - крайне любезен.
Вернувшись домой, я поздно обедал, потом играл на рояле для Есиповой. Вариации Моцарта, которые я не трогал пять дней, я всё ещё ясно помню наизусть, сонату Шумана, которую учу, тоже играю на память - значит, у меня память уж не такая безобразная, как это я себе навязал.
Нашёл случайно рецензии о выступлении Умновой в партии Леля в декабре.
1) Речь. «Мило исполнена песнь Леля г-жой Умновой (класс Акцери); больше всего ей удался второй куплет песни...».
2) Биржевые ведомости. «Отметим также г-жу Умнову, недурно спевшую Леля и имевшую шумный успех после своей песни ...».
3) Петербургский листок. «Красивый голос у ученицы Умновой, выступившей в роли Леля, но она пока представляет собою ещё сырой материал...». Все хвалят, никто не ругается - браво!
Утром не сочинялось, поэтому играл Шумана для Есиповны и читал дневник путешествия в Крым, который я обещал поведать 17А.
Урок у Черепнина в два часа. Черепнин с сентября до поздней весны ходит в бобровой шубе с высоко поднятым воротником - потому всегда простужается. Сегодня он пришёл в осеннем пальто.
Я:
