Затем укладывал чемоданы и в 12.30 мы покинули Париж, едва поспев к поезду. В поезде тесно, душно и томительно. Я совсем изломался, пока доехали до Руая. В 7.30 вечера мы прибыли в Руая и в гостиничном автомобиле приехали в рекомендованную Mme Лебединцевой гостиницу Grand Hôtel des Sources. Гостиница не особенно дорогая, но и не особенно хорошая. Я критически глядел на Royat, место, где мне предстояло просидеть месяц, куда меня притащила мама совсем помимо меня, да и сама зная об этом курорте только по относительным рассказам. Дыра иль не дыра? Боюсь, что дыра. А пока повалился спать.
Утром пошёл гулять. «Парк» величиной с полдесятины{139}, едва шагнёшь, как уже конец. Вокруг либо гостиницы и всякие постройки, либо холмы, - прогулок, по-видимому, никаких. Публики в парке ни души. Теннис плох и никто не играет. Я привык к Кисловодску, Ессентукам, а это дыра, дыра и дыра!
Я очень недоволен. Сказал маме, что недели две, пускай, проживу, но, сохрани Бог, не больше!
В результате я прожил три недели. Достал в соседнем губернском городе Клермон-Ферране пианино и занимался.
Royat - курорт для пожилых людей с публикой пятидесяти- и семидесятилетнего возраста. Молодёжь здесь как редкость. Я чувствовал, что время я проведу тоскливо и, чтобы иметь нравственную компенсацию в виде сознания, что время это не пропало даром, решил заниматься настолько много, насколько хватит сил. Действительно, я сидел за работой не меньше шести с половиной часов, но чаще восемь и девять часов в день. Это, несомненно, похвально, но и нервы мои, вместо того, чтобы отдохнуть, ещё больше истрепались. Плохо то, что целый день работать не хватит сил, а во время передышки не знаешь, что делать и куда себя девать. Время моё было распределено следующим образом: утром вставал часов в восемь, пил в общем зале шоколад и делал десятиминутную прогулку. До завтрака сидел за пианино, уча 2-й Концерт и только его, ничего другого. В полдвенадцатого завтрак в общем зале. За нашим столом, кроме мамы, Mme Лебединцева и двое её знакомых: пожилой, но очень весёлый француз и молчаливая дама. Завтрак имеет много блюд и тянется почти час. После завтрака я гуляю около часу. До обеда занимаюсь: делаю клавир Концерта или привожу в порядок Ор.12, или переписываю некоторые более ответственные оркестровые партии из Концерта, ибо в переписчиков я изверился. Около часу учу Концерт. Перед обедом с полчаса гуляю. В полседьмого обед. Я рад хоть обеденному обществу. После обеда часа два занимаюсь писанием отставшего дневника или писем, и в десять ложусь спать.
Так однообразно текло время почти три недели. Из отдельных эпизодов были следующие. В казино я нашёл нечто вроде рулетки («petit chevaux»). Это гораздо хуже рулетки, потому что здесь шансы прямо не равны. Я присел к столу, сразу выиграл много, потом ещё больше проиграл, в результате: -120 франков в первый вечер. Я о них не жалел, только решил в следующий раз больше двадцати франков не проигрывать. Я выиграл пятьдесят франков, в следующие два дня их проиграл и прекратил посещение этого невыгодного учреждения.
Важным эпизодом было письмо к Захарову, написать которое я решил (ещё в Петербурге), как только приеду в Royat. После его странного поведения в Териоках надо было дать протечь времени. Письмо я послал заказным и отправил его двадцатого июня.
На заказном письме Захарову стоял адрес отправителя. Я не вполне рассчитывал на ответ, но он пришёл необычайно быстро, раньше, чем я мог бы ожидать, если бы я ждал. Захаров признавал за мною дар заставлять верить в мою искренность, протягивал мне руку и надеялся, что рукопожатие моё будет ему скоро так же приятно как и в былые времена. Я был чрезвычайно обрадован и ободрён этим письмом. Я не ответил на него, но просто потому, что оно не требовало ответа.
Что касается других моих корреспондентов, то первые полторы недели все, как по уговору, замолкли, затем письма стали приходить довольно регулярно. Два раза написал Володя Дешевов, шло, но бестолково; я его всегда очень любил, но редко встречал. Теперь я ничего не имею против сблизиться с ним. Писали Мяскушка, Катюша Шмидтгоф. Но перестали писать Умненькая и Гончарова - должно быть, обиделись на какую-нибудь дерзость в моих письмах или... выходят замуж. Нина Мещерская тоже долго молчала, но потом располоскалась на четыре страницы и любезно зовёт в Гурзуф, чему я радуюсь и поеду туда, как только сыграю в Павловске Концерт.
Мама, видя, что я то дуюсь на неё за Royat, то занимаюсь до потери сознания, предложила мне, чтобы я поехал на неделю-полторы в Швейцарию, а она выедет из Royat позднее и съедется со мною в Берлине. Это меня очень заинтересовало и я, купив карту, расписание поездов и прелестный гид Жоанна по Швейцарии, с большим увлечением составил себе подробный проект поездки, распределив всё с точностью до минуты. Поездка обещает быть очаровательной, а девятнадцатого я буду в Петербурге и две недели поработаю над Концертом.
