От Mme Guyonnet пошёл покупать чулки Сонечке Эше, Лиде и Зое. Хорошенькая продавщица, которой я несколько раз сказал, что чулки мне нужны самые модные и притом на три разных ноги, принялась смеяться, воображая, что у меня целый гарем. Меня ударило в краску, но чулки были куплены, и я перешёл в другое отделение, где приобрёл палку, очень удачную, змеиного дерева с каменным шаром-набалдашником. Я всё время не расставался с палкой Макса, но она была чуть погнута. В Лондоне, когда меня хотели вывести из-за кулис, я так рванулся, что погнул её больше. Боясь её совсем испортить, я отложил её в сторону до Петербурга, где отдам в починку.
Вечером мама собралась к Mme Лебединцевой, но так как автомобили забастовали, а в метрополитене одна мама ехать боялась, то мне пришлось проводить её в Quartier Latin{137}. К Лебединцевой я не полез, а пока мама сидела у неё, я забрёл в кафе и тянул un bock{138}, сидя за столиком прямо на бульваре.
В два часа за нами заехал шестиместный открытый автомобиль с Mr и Mme Guyonnet и её сыном от первого брака, который сам правил. Pierre de Fonbrune - очень симпатичный двадцатилетний юноша, но какая-то упорная сыпь на лице, шее и руках портит его. Мы быстро прорезали Париж и покатили по его окрестностям. Прогулка была восхитительная. Приехав в Версаль, мы бегло осмотрели дворец Людовика XIV. Если я равнодушно пробегал дворец, то я как вкопанный останавливался перед чудесными видами, открывавшимися из его окон. Из дворца мы переехали в Trianon-Palace, отель, где очень комфортабельно был сервирован чай. Глядя на прелестный версальский парк и на дворцы, я не раз вспоминал слова Черепнина:
- Приедете в Париж, поезжайте в Версаль, поживите там несколько дней.
Верно. И это я сделаю как-нибудь.
Напившись чаю, мы сели в милый автомобиль и поехали в St. Germain. Любовались оттуда на разостланный перед нами Париж и вернулись в него через Булонский лес, чрезвычайно довольные прогулкой и всем виденным.
Вечером несколько дам и хозяйка нашего пансиона заставляли меня импровизировать, задавая мне отвлечённые темы. Я играл им всякую белиберду к огромному их восхищению. Я не люблю импровизировать и делаю это редко, раз в год. Процесс сочинения за фортепиано не есть импровизирование. Сочинение состоит в интенсивном, назойливом искании. Автор разбивается на две половины, на изобретателя и критика. Первый быстро, один за другим, подаёт музыкальные обрывки мыслей; среди них толпой идут рефлекторные мысли и, затерявшись в этой толпе, оригинальные. Он как бы сыпет золотоносный песок, в котором среди массы песку иногда попадается ценный материал. Автор-критик моментально оценивает поданные отрывки и бракует, бракует без конца. Но как только он заметит намёк на что-нибудь оригинальное, свежее, красивое, он, как крючок, хватается за этот намёк и останавливается на нём. Тотчас автор-изобретатель начинает развивать этот намёк, расширять его во все стороны, а автор-критик критикует его деятельность и опять бракует и бракует попытки развивать удавшийся намёк. В золотоносном песке найден комочек; теперь в нём роются, хотят найти слиток. Часто бывает, что комочек искрошится и ничего, кроме песку, в нём не окажется. Обрывок мысли, к которому прицепились, не стоит внимания. Но зато, если удастся выкристаллизовать его в определённую, заслуживающую внимания мысль, будь то тема, или гармоническая последовательность, или просто интересный музыкальный оборот, то цель достигнута и слиток найден. Он может состоять из нескольких нот, из последовательности двух аккордов, может быть и длинной мыслью в несколько тактов. Теперь его можно записать и даже отложить на день, на месяц. Слиток найден и спрятан; будем искать другие, а когда наберётся их несколько, примемся ковать звенья для целой цепи.
Тут уж дело фантазии. Ей предоставлен материал и от степени её богатства зависит, насколько удачно он будет использован. Что же касается импровизации; то тут требуется непрерывная текучесть мыслей, чтобы одна ползла за другой и, главное, не прерывалась. Автор-критик не может остановить не понравившуюся мысль и потребовать другую, потому что хоть на момент, но будет перерыв. Критика слабеет вследствие необходимости, фантазия развивает первую попавшуюся мысль и сам импровизатор чувствует, что играет музыку гораздо более низкого качества, чем он может сочинять. Это сыпется песок, который для неопытного глаза хоть и блестит на солнце, но в котором почти никогда не бывает настоящего золота. Я хочу сказать, мне никогда не приходилось в импровизациях находить материал для моих сочинений.
Встав рано утром, сел в метрополитен и через весь город поехал на Лионский вокзал взять билет и резервировать места в вагоне. Вернулся домой в метрополитене же и очень утомился от грохота подземной дороги.
