Днём в Консерватории состоялась первая оркестровая репетиция «Риголетто» и «Аиды». Присутствовавшие Черепнин и Габель, видимо, одобряют моё прохождение, находя лишь, что я утрирую темпы и. увлекаясь разучиванием, забываю о жесте, делая его безобразным. Вернувшись домой, провёл вечер у себя: играл на рояле, писал дневник и без конца говорил по телефону с Шуриком Бушен, рассказывая ей о московском вояже.
Утром оркестр: я докончил первое проигрывание «Аиды». Цыбин «Риголетто». Кажется, у Цыбина идёт менее гладко, чем у меня - по крайней мере, после репетиции Черепнин уединялся с ним в класс. Я поболтал с Луизой Блувштейн, ученицей Гелевера, с которой сидел как-то на вечере, пошёл позавтракать в «столовку» и вернулся в Консерваторию на свидание с Габелем, который благоволит ко мне и желает окончательно уговориться относительно темпов, дабы впоследствии не иметь столкновений. Затем коридоры наполнились участниками «Аиды» и «Риголетто», и все пошли в Большой зал делать последнюю подфортепианную репетицию: завтра уже с оркестром.
Вечером зашёл за мной Николай Штембер и мы вместе пошли в «Сокол».
Сегодня бы надо на урок Есиповой, но она больна и лежит в постели. Я не жалею о пропуске урока, потому что с аидными репетициями соната Шопена совсем закисла. Вчера уж и так на репетиции среди общего гвалта кто-то советовал написать Есиповой, что я болен. Я ответил:
- Хуже того: я напишу, что попал в сумасшедший дом!
Утром сочинялись всякие эпизоды для скрипичного концерта. Это будет более лёгкая и элегантная музыка.
К трём часам пошёл на первую оркестровую сценическую репетицию наших опер. Начали с «Риголетто» и с первого же такта завязли. Конечно. Цыбин первый раз за оперным пультом, но он был не столько виноват, сколько оркестр, который ничего не знал. А не знал он ничего, потому что Черепнин. беспечно провозившись с лядовским юбилеем, не оставил времени для подготовки оркестра и оркестр, наскоро проиграв оперы по одному разу, теперь оскандалился самым форменным образом. Останавливаясь каждую минуту и идя совсем вразрез с певцами, Цыбин провозился больше двух часов. На «Аиду» времени не осталось, ибо оркестранты, играющие в кинематографах и прочих весёлых местах, стали просить кончить репетицию. Черепнин стал их поддерживать; Палечек возмущался и говорил, что так ничего не поспеем сделать.
- Если мы их сейчас задержим, - сказал Черепнин, - то все они заплатят штраф и завтра никто на репетицию не явится.
Палечек вспылил, налился кровью, забыл русский язык и, запинаясь, крикнул:
- А если не явятся, так в... в... выгнать их вон из Консерватории.
- Ну вот выгоните и меня с ними! - расшаркался Черепнин.
Мне эта реплика показалась настолько нелепой, что я ввязался в разговор:
- Николай Николаевич, нигде не видано, чтобы оперные репетиции длились только два часа. А наш оркестр такой распущенный и так сегодня оскандалился, что защищать его и обижаться за него положительно не приходится! Моё неожиданное выступление и главное - слово «оскандалился» оказались роковыми. Черепнин сердито сказал Палечеку:
- Мне кажется, такие вещи надо обсуждать в закрытом кабинете, а не ссориться тут при всей Консерватории! - и с этими словами ушёл.
Репетицию кончили, а «Аиду» отложили на завтра. Я пошёл домой, зря прослонявшись два с половиной часа.
Вечером ходил на ученический вечер, но «никого интересного не играло»; лиц интересных тоже не было. Встретив Шурика Бушен, я был рад поболтать с нею. От Захарова, наконец, длинное и милое письмо. Я доволен.
Долго спал; благо все репетиции днём, то я решил позволить себе спать утром, дабы отсыпать свои нервы. Просмотрев кое-какие аидные речитативы и поздравив Оссовскую с именинами, я в третьем часу пришёл на репетицию «Аиды». С большим удовольствием влез за пульт и начал решительно и деловито. Ничего! «Аида» идёт приличней «Риголетто». Дирижировать ею, пожалуй, легче, но зато интересней, в ней есть целый ряд «аттракционов», которых нет в цыбинских отрывках: у меня и хор, и балет, и банда, и жрецы за кулисами. С непривычки певцов я почти не слышал и часто следил по их губам. Итак, надо считать репетицию удавшейся, ибо всё начальство заявило, что оно за «Аиду» спокойно. Черепнин со мною угрюмо молчит, хотя и шутит с барышнями.
Вечером я, немного усталый, сидел дома. Играл по телефону в шахматы с Голубовской. Одну из двух партий она выиграла, весьма неожиданно для меня.
