В четыре часа надо было отправляться в «Аполлон» на чествование Дебюсси, где я должен играть «Этюд» и «Легенду». Но почему-то прежде, чем идти туда, меня шатнуло в Консерваторию. Пришёл и натолкнулся на Белокурову и Клингман. Я шёл с Палечеком и всем оперным классом в Большой зал, где собирались репетировать «Аиду». Я весело крикнул Клингман:
- Елена Максимовна, пойдёмте, по старой памяти, к нам в хор!
Она ответила, что её всё равно не пустят. Белокурова, видя что мы разговариваем, отошла в сторону, но Клингман позвала её назад и познакомила нас. Итак: всё разрешилось просто. Я был счастлив, хотя делал вид, что мало обращаю внимания на знакомство с Белокуровой. Она очень привлекала: была элегантна, весела и женственна.
Я поехал в «Аполлон». Там толпа музыкантов и артистов; среди них много знакомых, с которыми я с удовольствием повидался. Дебюсси в сопровождении четы Кусевицких приехал с опозданием. Его приветствовал Чудовский изысканной французской речью, такой изысканной, что я почти ничего в ней не понял, может и Дебюсси не всё понял. Затем, запинаясь, говорил Сакетти. Полоцкая-Емцова сыграла «Картинки с выставки» Мусоргского. Анна Григорьевна, очень волнуясь, спела два романса его же. Ещё один певец - и выступил я с 3-м «Этюдом» и «Легендой». Чуть волнуясь и заплетаясь пальцами, я сыграл их. Публика выслушала внимательно и одобрительно захлопала. Дебюсси встал, подошёл и похвалил вещи и своеобразность техники. Николаев хвалил моё исполнение, Каратыгин - «Легенду», которая являлась новинкой. Кусевицкий не процедил ни слова, чем до некоторой степени разогорчил меня. Но супруга, почётно восседавшая одесную{167} от Клавдия Дебюсси, с готовностью мне аплодировала. Все пошли «чайпить», после чего речи и концертное отделение продолжались, огорчая Клавдия своей длинной и возбуждая у публики уже меньший интерес. Я имел очаровательный разговор с матерью Тамары Глебовой; был представлен Чудовской жене, интересной даме, художнице, наговорившей мне тьму комплиментов; познакомился с профессором Калем и уехал домой. Был восьмой час и я устал.
Дома открытка от Держановского, что меня с «Маддаленой» ждут в Свободном театре завтра в двенадцать часов дня. Я собирался ехать завтра - надо сегодня. Усталость сделала меня вялым до такой степени, что предстоящая поездка меня прямо пугала. Однако, я напомнил себе, что лучше всего спится в вагоне, быстро привёл дела в порядок, заехал к Колечке за «Маддаленой» и с одиннадцатичасовым курьерским уехал в Москву. Яркая лунная ночь и белый снег делали вид в окно очень привлекательным.
Поезд пришёл в Москву в половину одиннадцатого. Я отправился прямо к Держановскому, который созвонился с Юргенсоном и со Свободным театром; в этот последний я и отправился, а Борис Петрович ждал меня в четыре часа. Сараджев встретил меня страшно ласково и потащил на фортепианную репетицию «Кащея», которую надо было кончать. Я с удовольствием послушал эту милую оперу. По окончании репетиции Сараджев повёл меня в уютный кабинет Марджанова, одного из главных заправил и режиссёров театра. Марджанов мне чрезвычайно понравился. К нашей группе присоединились ещё режиссёры, второстепенные дирижёры, певцы и певицы, всего более десятка. Мы вернулись в комнату, где происходила репетиция «Кащея», и я уселся за фортепиано. Надо было рассказать содержание оперы. Сначала я запинался и подыскивал слова, но дальше рассказ пошёл живее, я цитировал фразы, иллюстрировал сценическое движение и делал экскурсии в область психологии действующих лиц. Кончил я рассказ под восклицания одобрения сюжету. Я стал играть оперу. Надо сказать, что после того, как я её переделал и в сентябре отдал Мясковскому, я не видал ни разу моей рукописи, многое позабыл и теперь врал немилосердно, попадая в соседние аккорды и пропуская целые такты. Но я заботился об одном: сохранить драматизм и пыл оперы. Это удалось и когда я кончил, Марджанов воскликнул:
- Темперамент и психология действующих лиц мне чрезвычайно нравятся, а о музыке я предоставляю судить Константину Соломоновичу.
Тот с готовностью высказался в пользу музыки. Артисты подходили и просили сыграть то или иное место. Я, усталый и голодный, с наслаждением пил чай с бутербродом. Выяснили, что в этом сезоне никак не поспеть с инструментовкой и надо её поставить осенью. Поговорили о том, издаст ли Юргенсон клавир, и стали меня звать сегодня вечером к ним на спектакль. Любезно провожаемый я поехал на городскую станцию, взял билет на сегодня в двенадцать часов ночи и пошёл к Юргенсону продавать Ор.12. Он был мил, поговорил о том, о сём и предложил за десять пьес двести пятьдесят рублей. Я ответил, что мало-мало, если пятьсот, доказывая, что это самые мои ходкие и популярные пьесы. Юргенсон предложил триста пятьдесят, потом четыреста, но я не уступал и приводил веские доводы, что мало-мало, если пятьсот.
- Попробуем... - лениво проговорил он и потянулся за листом отречения.
