Спал до двенадцати часов. Вышла моя Вторая Соната и сегодня я получил мои обычные пять экземпляров. Я люблю эту сонату и созерцание её напечатанной доставляло мне большое удовольствие. Я рад также, что вещь, которую я так люблю, посвящена Максу. Прийдя в Консерваторию на репетицию, я хвастался Сонатой. Играл её Голубовской и Бушен. Голубовская сделала несколько метких замечаний. Цыбин сообщает, что у него с Черепниным полнейший разрыв, настолько серьёзный, что Цыбин. пожалуй, уйдёт из класса. Начали репетицию с «Риголетто». Мне опять пришлось ждать и слоняться. Не знаю, как Черепнин с Цыбиным, но на меня определённо дуется. Наконец «Риголетто» кончилось; антракт - и «Аида». Сцена приняла парадный вид, заполнившись хором и балетом.
Пресняков привёл своих «мальчиков»; всё это были хорошенькие и молоденькие девочки, аппетитно обтянутые чёрным трико. Оркестр полез на стулья, а все незанятые мужчины как будто нечаянно побежали на сцену и за кулисы; с Черепниным и Чупрынниковым во главе. Я принял сухой и деловитый вид и сел за пульт. Но в оркестре стоял такой шум, что начинать не было возможности. Мне пришлось так заорать, что даже Габель смутился и схватил меня за руку. Но оркестр сразу замолчал, а я свёл мой крик на шутку. «Аида» прошла неплохо, за мной грехов было немного, разве что, увлекаясь сценой, я махал в piano слишком широко. По окончании репетиции я столкнулся с Черепниным, который быстро выпалил:
- Оркестр всё сплошь играет громко! И вы сами виноваты! Ученикам дирижёрского класса в своё время объяснялось, как показывают piano!! До свидания!! - и ушёл.
Несколько озадаченный такой ракетой, стоял я и разговаривал с каким-то теоретиком. Откуда ни возьмись - Серафима. Я подошёл и заговорил. Белокурова была гладко причёсанной и выглядела очень подурневшей. Я смотрел на неё, и она мне не нравилась. Или она всегда такова, я же лишь в воображении создал себе несуществующего кумира?! Печально, если так. Я простился и пошёл домой. Настроение - злое под влиянием этого открытия и черепнинской ракеты.
В «Сокол» я пошёл не совсем охотно, но размялся в нём и гимнастировал с удовольствием.
А всё же Белокурочка мила моему сердцу!
Спал долго. Репетиция сегодня в Малом зале, потому что Большой занят. Это весьма досадно, потому что я только что стал привыкать слышать голос певцов, а тут опять другое соотношение силы звука. Кроме того, сегодня репетировали со вторым составом, а потому был ряд остановок. По окончании «Аиды» я спросил Черепнина о моём жесте. Он ничего не ответил. Тогда я сказал:
- Я вас спросил по той причине, что вчера вы мне сделали замечание. Дома я работал в этом направлении и теперь хотел бы знать, достиг ли я цели.
Черепнин что-то пробурчал, а я отошёл в сторону. Цыбин начал «Риголетто». В это время Черепнин подошёл ко мне:
- Удивляетесь, почему я не отвечаю? Вы позволяете себе орать на меня вместе с Палечеком при всей Консерватории! Если бы я сколько-нибудь дорожил моей профессорской карьерой, я должен был бы совсем иначе с вами поступить. Я человек стреляный, меня ничто не удивит! Но если я этого ждал от Цыбина в марте, то от вас я ждал, по крайней мере, в мае, а случилось это теперь!
С этими словами он ушёл. Я никак не ожидал такого вторичного фейерверка, нашёл для себя крайне обидным, что он ждал от меня чего-то в мае и решил в ближайший день выяснить отношения. Несколько расстроенный, я пошёл к Н.В.Андрееву на именины. Там была мама; играли, несмотря на день, в «винт» и мило беседовали. От Андреевых - к Рузским. Масса гостей, шум, веселье, именинник Николай Павлович сияет, весь стол заставлен шампанским, ликёрами и фруктами. Николай Павлович нежен и очарователен: «Сергуся, Сергуся...». Ира едва подала руку. Я встретил многих знакомых, среди них Марусю, бывшую Ершову, теперь Торлецкую. Обрадовались друг другу, тараторили, курили. В семь часов я поднялся домой. Родители мило простились, но обедать не оставили, вероятно, по случаю ссоры с дочерьми. Это меня немного кольнуло. Вернувшись домой, я застал за обедом десяток родственников. Играл им 2-ю Сонату, которая очень понравилась. Все милы и собираются на «Аиду».
Генеральная репетиция, на которую я отправился с самым приятным чувством; хотя две вещи портили удовольствие:
1) инцидент с Черепниным не может быть оставленным - надо выяснить отношения;
2) опера шла далеко не гладко и могла пройти сегодня плохо.
В Консерватории оживление. Как только открыли Большой зал, он сейчас же набился народом. Началось «Риголетто» с большим опозданием. Мне нечего было делать, слушать не хотелось и я ходил то туда, то сюда. Я пошёл в боковую ложу, где сидел хор и балет.
- Здесь вам нельзя! - сказала Вера Дмитриевна.
- Почему нельзя?
- Потому что нельзя будет повернуться, если все сюда влезут!
- Кто это все? Дирижёр «Аиды» один! - отрезал я.
Девицы рассмеялись, а вместо меня ушла Вера Дмитриевна, не выносящая моего общества. Я мило болтал с хором.
