«Аида» прошла не хуже, чем на первом представлении. Только в начале новая Амнерис - ученица Жеребцовой-Андреевой, Павлинова - тянула. Я рассудил: затянуть темп - выругают дирижёра, идти вразрез певице - тоже выругают дирижёра: так лучше уж подогнать темп, и я стал давать все аккорды раньше певицы. Это помогло и она вошла в темп.
В антракте Черепнин сказал, что от меня в «полнейшем восторге» Фигнер, директор Народного дома. Сегодня день директоров театра. Впрочем, Теляковский, прослушав первый акт «Аиды», уехал. Фигнера я встречал раньше у Корсак и Мещерских. Штейман выразил мне своё одобрение за ведение оперы. Многие оркестранты (из числа не врагов) хлопали мне по окончании.
Пришёл домой и заснул на диване. Разбудил телефон Сони Эше. Я заорал, что она мешает спать и, повесив трубку, снова заснул. Вечером сидел дома. Играл на рояле.
Сегодняшняя репетиция к третьему спектаклю была маленькая ввиду того, что состав третьего спектакля мало разнился от второго: лишь новая Джильда в «Риголетто» и новая Аида у меня. Поэтому все номера без их участия сегодня выбрасывались. Пришло пол-оркестра и четверть хора. Но как ни так, а для третьего спектакля репетиция была генеральной, и публики в зале было порядочно. Серафима отсутствовала и лишь после репетиции я увидел её поднимающейся по лестнице навстречу. Она первая поклонилась мне и ушла.
Вечером - «Сокол». Дал Юрию Фролову билет на завтрашний спектакль.
Вечером третий спектакль, поэтому днём ничем не хотелось заниматься. Вообще же Консерватория пустеет, учащиеся разъезжаются на праздники. Я собрался уже уходить, когда пришла вдруг Серафима. Обрадовавшись, я в первый раз подошёл к ней с любезной улыбкой и шутливо стал звать её попеть в «Аиде». Смеясь, она ответила, что петь ни за что не будет, а послушать очень хочет и пришла бы, если бы я дал билет. Вручив ей кресло десятого ряда, я стал рассказывать всякие юмористические эпизоды из постановки наших опер. Мы ходили по опустевшим коридорам, она смеялась, было весело.
Я вернулся домой, а в восемь часов был уже в театре. До сих пор концерты и спектакли проходили днём, сегодня - вечером: настроение лучше, публика нарядней, Глазунов во фраке.
«Аида» началась маленьким скандалом: арфы напутали и сбились, но сейчас же поймали; всё прошло хорошо. Был ещё ряд неизбежных инцидентов, но они не волновали, и исполнение носило гладкий характер. Окончив оперу и уходя из оркестра, я увидел Белокурову, которая стояла в ложе над оркестром и улыбалась мне. Проходя мимо провинившихся арф, я состроил негодующее лицо.
Глазунов сказал мне:
- Браво, браво капельмейстеру!
Итак, «Аида» с плеч долой, провёл я всю работу прилично, - и мне стало страшно весело. Собрались в «Вену» ужинать, стали звать Николая Николаевича, но он уклонился.
- Нет, Николай Николаевич нас ещё не простил! - сказал я и трагически прибавил фразу из «Риголетто»: «Навек тем старцем проклят я!»
Поехали: Цыбин, Крейслер, Твордовский и я. Я был великолепно настроен. Мы весело заняли столик. В «Вене» же встретили супругов Андреевых, которые приехали после генеральной репетиции «Парсифаля» есть устрицы. Павлинова, говорит Анна Григорьевна, принята на Мариинскую сцену. Поздравив Анну Григорьевну с этим событием, я вернулся к нашему столику. Ели блины, пили вино и ликёры. Цыбин без устали рассказывал грязненькие анекдоты. Провозгласили за меня тост, но за меня-композитора, а не меня-дирижёра (умышленно). Крейслер поднял стакан за Цыбина. а я за младших дирижёров. В три часа, продолжая болтать анекдоты, пошли домой. Я по гололедице поскользнулся и упал. Они хохотали и взяли меня под руки, хотя упал совсем не от ликёров. «С.С., мы вам поможем». Да я совсем не потому упал. «Но мы вам всё-таки поможем».
После «Вены», естественно, проспал. Потом играл на фортепиано, а в три часа катался в Юсуповом саду с Бушен, которая учится с остервенением, уже прилично держится на ногах и со временем обгонит меня.
К семи часам поехал обедать к Луизе Алексеевне Захаровой, где встретил много знакомых. Василий Захаров где-то встретился с Черепниным, который сказал ему, что я великолепно дирижировал «Аидой» (?!). Фрида Ганзен говорила колкости. С Лидой Карнеевой мы держались в разных углах, зато я мило обедал по соседству с меньшой, очень славной, Кавос.
В десять часов я уехал на «среду» к барону Дризен. Там народу относительно немного и докладная тема мало близкая моему сердцу: «Быт в пьесах Островского», но послушать прения Сологуба, Волконского и других было любопытно, а юмористическое резюме всего вечера Сладкопевцева - восхитительно.
