Утром поиграл мои сочинения для Москвы, приводил в порядок, особенно Сонату. Чудесная погода; я прогулялся в ожидании Черепнина вечером. У Черепнина проходили «Фигаро» и «Шехеразаду». Отношения наши как-будто совсем установились, но нет его прежней ласковости. Это меня иногда злит. Впрочем, я по-прежнему шучу, а когда мне что не нравится в его объяснениях, то возражаю.
Затем я зашёл к классным дамам и спросил, будет ли заниматься Блуменфельд со своим ансамблем. Те объявили, что занятие-то будет, а примут ли меня в класс - это неизвестно, потому что у него и так полно; он, взглянув в журнал, будто бы сказал, увидев мою фамилию: «Это ещё что за фигура?» Ясно, что нетерпящие меня классные дамы хотели сказать мне дерзость. Я ответил им: «Вот оттого-то он так и спросил, что меня не знает». Пошёл я к Блуменфельду несколько противувооружённый, но дамы болтали хлам - Блуменфельд оказался страшно любезным и, узнав, что у меня есть виолончельная «Баллада», предложил принести её в класс и даже играть на экзамене. Я доволен. Габель говорит, что экзамен по фортепиано с четвёртого марта, а не в конце марта, как я думал. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! На целый месяц раньше. Впрочем, они продолжатся дней двенадцать, а класс Есиповой играет в последний день, значит, всё же выйдет после пятнадцатого.
Обедали у нас Раевские, но я удрал в Шахматное Собрание, где сегодня последний тур турнира. В Шахматном Собрании чрезвычайно оживлённо, партии в полном разгаре. И игроки, и зрители волнуются и нервничают. Нимцович с трудом отражает атаки Левенфиша, Зноско-Боровский крепко держится против Фл., который бледный, как всегда, и в обычной своей позе, с лицом, закрытым руками, сидит над доской и выжимает упорно партию. Алёхин храбро атакует старика Алапина. Перерыв. Нимцович отворяет окно, всем туловищем высовываясь на мороз - своеобразная манера освежиться. Зноско-Боровский сидит в соседней комнате, болтает ногой и читает газету. Я подхожу к нему.
Разговариваю о его партии с Фл. Я:
- Фл. так бледен и сед, а ведь он, кажется, не стар, ему должно не более тридцати пяти лет.
- Ему двадцать семь.
- Что вы говорите?!
Зноско смеётся:
- Это всё от страстей!
- А с виду он такой скромный...
- От страсти можно и в двадцать семь лет стать скромным.
Перерыв кончается. Нимцович выправляет свою партию и жмёт Левенфиша. Я встречаю Терещенко.
Я:
- Н.С., помните, мы весной музицировали у П.П.Сабурова? Я вам хотел послать мою Сонату, но вышел такой странный анекдот...
Терещенко:
- Как же, получил и играл с большим удовольствием... такая ещё любезная надпись.
Я совсем озадачен, но в этот момент по залу проносится, что Фл. сдался, и наш разговор прерывается и все спешат к месту сдачи. Я искренне огорчён за Фл.. он сегодня вызывал мои симпатии и я хотел, чтобы он взял первую премию. До конца турнира мне дождаться не удалось, в час ночи я ухожу домой.
Теперь я встаю рано и сейчас же сажусь за рояль - вопрос серьёзный: до экзамена менее двух месяцев, а программа далеко не готова. Так как я буду волноваться, то просто знать вещи мало: надо, чтобы они гвоздём сидели в голове. В полдвенадцатого пошёл на репетицию - послушать глазуновский Скрипичный Концерт и проветриться: на этих репетициях толчётся пол-Консерватории. Концерт Глазунова совсем неблестящ для исполнения и я мой сделаю шикарней. Первая тема очаровательна, но она целиком из «Царской невесты» Корсакова. Малыш Хейфец - отличный скрипач. Голубовская просит аккомпанировать ей Концерт Сен-Санса на экзамене (пикантно, если принять во внимание, что мы до некоторой степени конкуренты на рояле). «Пикантная дама» вертелась передо мною, видимо, ожидая нового комплимента. Дамская узнала её фамилию, она оказалась: Спивак. Какая проза! У нас в Сонцовке был мужик Спивак. Наконец порхнула Бушен, хорошенькая, гибкая и изящная, как первый раз, когда я увидел её осенью. Она опять переменила причёску и на этот раз очень удачно.
Я вернулся домой и сел за рояль. Вечером мама тащит на бал к Потоцким, но я отказываюсь. Надо было ещё позаниматься. Но вечером я мало занимаюсь, зато звоню Дамской и мы поставили новый рекорд продолжительности разговора по телефону: два часа десять минут! Я прочитал ей дневник моего путешествия по Швейцарии, читал я с большим удовольствием.
Нурок сообщает, что наш концерт, по причине концерта Метнера, с двадцать седьмого переносится на третье февраля. Новость: Дягилев хочет со мной познакомиться. Быть может, он закажет мне балет для постановки в Париже?! Ого!
В «Вечернем времени» заметка об успешном выступлении Захарова во дворце у австрийской эрцгерцогини. Однако, Борюся, с верхов начинает!
Утром играл на рояле.
Урок у Черепнина. Черепнин говорит, что такая вокально-подвижная опера, как у Моцарта, возможна только при его простой гармонии.
