Утром играл на рояле и смотрел партитуру «Фигаро», а к трём пошёл в Консерваторию прорепетировать «Балладу» с Безродным, с которым Блуменфельд назначил сыграть её в классе и на экзамене. Приходят мысли кое-где подчистить фортепианную партию. Хористкам я говорил всякие колкости или насмешки. Черепнин играл в любезность и просил не обращать внимания на критику, когда она разгорается. «Вот, например, я - говорит он. - даже никогда не читаю...». Да, но его так ругают, что лучше и впрямь не читать.
В ансамбле уселся дирижировать Цыбин; хотя Черепнин и хотел, чтобы я по партитуре продирижировал большим ансамблем, но я чувствовал себя утомлённым и ушёл домой.
Вечером «винтили»: Мясковский и Сараджев, приехавший в Петербург устраивать свои дирижёрские дела. Сараджев был мил и очень понравился маме. Олег надул.
Играл; право, программа почти идёт. А главное, хорошо, что всего не будут спрашивать - только три вещи; стало быть, вопрос об утомлении и выносливости отпадает. Вечером играл, разговаривал с Элеонорой по телефону, играл по телефону в шахматы с Голубовской (партия прервана в пикантном и выигрышном для меня положении) и наклеивал рецензии, которые теперь сыпятся, как горох. В последнем номере «Музыки» обо мне говорят в четырёх местах. В.Беляев, так разухабисто обругавший мою 1-ю Сонату, теперь с большой горячностью хвалит вторую. А петербургский корреспондент (Крыжановский?) о Вечерах Современной музыки пишет, что на «Наваждении» «печать гения». Я хвастаюсь, что меня произвели в гении. Приятно, Каратыгин благодарит за участие в его лекции и вручает двадцать пять рублей за участие. Я пробую отказаться, но говорит, что так дано всем участникам. В конце концов я доволен, что заработал двадцать пять рублей.
Так как я относительно программы поуспокоился, то сегодня проспал до одиннадцати. Играл довольно много. Днём отняли время господа из Международного Банка, с которыми мама советовалась относительно биржи. Вечером пошёл на драматический учебный спектакль. Встретил Голубовскую и, пользуясь Нининым подарком, доиграл партию в шахматы. Я выиграл. Наши консерваторцы довольно бойко разыгрывали отрывки драм и комедий. Я сижу с Дамской, была и Белокурова, но мне не удалось с нею поговорить: мне нравились больше ограниченные поклоны. Дамской, которая знает о моих симпатиях к Белокуровой, я заявил, что у меня «перемена министров» и новый премьер-министр. Я имел ввиду Струве, но на все просьбы Дамской не называл её.
Дамскую я произвёл в министры иностранных дел, а на её вопрос, кто же Бушен, я ответил, что она товарищ министра путей сообщения, намекая на наши прогулки и на совместном возвращении из Москвы.
Утром оркестровый класс, в котором Черепнин с певицами делал «Фигаро». В следующий понедельник он даёт репетицию мне. Встретил Алперс и заговорил с нею: она была готова болтать без надежды на прекращение. Вернулся домой, но во время завтрака отлетел кусочек зуба и пришлось пойти к дантисту. Играл программу и всё шло очень хорошо, я страшно доволен и главное, что почти все вещи идут одинаково; разве похуже Шопен, да ещё, пожалуй, Моцарт, которого я не выучил. Вечером с Николаем Штембер был в «Соколе». Николай заходил ко мне, я играл ему Бетховена. Я боялся играть ему, зная его критикантство, но он похвалил - это много!
Помахал партитуру «Фигаро» и играл «Тангейзера». В три часа пришёл в Консерваторию, но у Черепнина делали «Сербскую фантазию» с младшими дирижёрами. На учебном вечере играли Серёжа Алперс и Николаев, который в этом году совсем не виден в Консерватории. Из Серёжи Алперса может выйти значительный пианист, он имеет задатки, хотя пока ещё много комкает. В антракте мелькнул изящный силуэт, но скрылся в противоположном от наших мест конце зала. После антракта сидим так: Серёжа Алперс, я, Дамская, и какой-то весёлый певец. Николаев ничего, играл бойко, многие в зале вскакивали смотреть, я оставался неподвижен. Струве, которая, очевидно, пришла слушать Серёжу (с семьёй Алперс она, кажется, познакомилась на даче в Финляндии) ушла из зала, а потом вдруг вернулась и уселась прямо впереди нас. Для меня - приятный подарок. Наша компания была хорошо настроена, я болтал глупости, острил - все смеялись. Понемногу мы её ввязали в разговор. Оказывается, она сегодня после вечера сдаёт экзамен у Глазунова в кабинете, которому в денные часы некогда. Струве волновалась и скоро ушла. Стало скучно. Уходя с вечера, я с Дамской наткнулся на Струве, которая стояла в коридоре, в унылой позе ожидая экзамен. Мы подошли, разговорились и проболтали довольно долго к большому моему удовольствию.
- Ну вот, подите же, я три года назад всё время повторял вашу фамилию! - говорил я.
