На улице встретился с Черепниным и разговор наш носил совсем мирный характер. Ругаться и дуться глупо и бесполезно, но его первый спектакль я ему не прощу. Встретил в Консерватории Липинскую и довольно долго с нею разговаривал. Это очень хорошенькая, совсем молоденькая полька из Варшавы, не совсем чисто говорящая по-русски, что к ней даже идёт. Я как-то на её глазах весело болтал с её профессором - Венгеровой; это произвело на молодую ученицу, до смерти боящейся своих учителей, сильное впечатление. Теперь Липинская и ко мне относится с большим почтением. Нас прервал возвратившийся из Москвы Крейслер, который прилип ко мне и без конца оживлённо болтал. Вообще у меня со всеми дирижёрами установились отличные отношения: Дранишникова я очень уважаю, Гаук немного подлиза по природе, но музыку он ловит хорошо и научно дирижирует, Крейслер - рубаха-парень. Твордовский - сдержанный и любезный поляк. Я забежал в класс к Блуменфельду. Он объявил, что проиграл все мои сочинения, кроме 2-й Сонаты, но ничего в них не понял. И на том спасибо. Звонила Бушен и говорила, что на Масленицу она делала éscapade{183} и едет в Москву слушать мой Концерт. Она вообще поклялась присутствовать на всех моих премьерах. Как ни так, а это премьера моего выступления на большом столичном концерте. У меня начинают заводиться настоящие поклонницы. Вечером пошёл на учебный вечер, где дебютировали Крейслер и Гаук с малым оркестром. На манер, как дирижировал в прошлом году я. Оба с честью вышли из своего первого испытания; Крейслер махал немного четырёхугольно, а Гаук совсем хорошо. Я поднёс обоим по маленькой лавровой веточке, чем крайне им польстил. Первые лавры были от меня. Черепнин, очень довольный выступлением малого оркестра, сказал им спич. «Я вижу в вас рвение, горячее отношение к делу, от души желаю, чтобы так всегда продолжалось. А в среду, господа, мы сделаем отдых и занятий с оркестром не будет». «Слава Богу!» - бросил кто-то из оркестра. Потом Черепнин потащил нас пить по бокалу пива в буфет, угощая нас, много и красноречиво говорил, провозгласил тост за здоровье дебютантов и вслед за тем ни с того, ни с сего - за меня, «за процветание того, чем вы одарены, как никто из присутствующих; что, однако, не мешает процветанию вашему и на нашем общем поприще», - указал он на дирижёров. Черепнин сделал мне пакость, забрав себе первый спектакль, так теперь ему стыдно и он подлизывается ко мне. О, знает собака, чьё мясо съела. Я вернулся на учебный вечер.
В половину одиннадцатого я принимал у Есиповой урок. Сыграл Бетховена и Шопена: Бетховен почти без указаний, а в Шопене надо ещё подыграться. Программа, кажется, у меня в приличном виде. Выглядит Есипова плохо. Затем я на городской станции купил билет в Москву и заехал к НЯМу, у которого давно не был. Вернувшись домой, играл Концерт и делал кое-какие поправки.
Вечером пошёл на концерт Кусевицкого. Голубовская говорит, что, уходя с Вечера Современной Музыки, она слышит за собой такой разговор:
- Прокофьев? Очень милый молодой человек, - и ласково: - нахал ужасный!
Голубовская говорит, что только про меня может быть такое сопоставление.
Слушал я «Весну священную» Стравинского и слушал с обострённым вниманием. Во всяком случае, произведение это живо и почти увлекает. От «Восхваления земли» я пришёл в восторг. Но так крикливо сделано, а в иных тихих местах такая безудержительно-фальшивая музыка, что удивляешься, как это у талантливого и изобретательного Стравинского не хватает какого-то винта! В публике нашлись многие, которые усиленно аплодировали, но большинство растерялось или торжествующе-насмешливо смотрели по сторонам, что, мол, вот какую пакость пишут футуристы.
Утром поиграл Концерт, а в два часа пришёл Яворский, который приехал в Петербург и которого я встретил вчера в концерте. Сыгранная ему мною первая часть 2-го Концерта, по-видимому, понравилась ему, а про саркастические пьесы промолчал. Попросил у меня рукопись «Маддалены», я охотно дал. В четыре часа я ходил в Консерваторию в оперный класс, а потом сидел дома, догонял дневник и укладывал мой маленький чемоданчик.
Звонила Бушен, она завтра-таки едет в Москву. Ловко! В без четверти девять я собрался, простился с мамой и, помахивая чемоданчиком, сел в трамвай. На вокзале я думал встретить Спендиарова, который тоже ехал в Москву - послушать свои «3 П»{184}. Он в необыкновенном восторге от моих сочинений, слышанных седьмого.
Спендиаров не оказия, зато я встретил знакомого шахматиста и, сидя в вагоне-ресторане, выиграл у него партию à l'aveugle{185}. Спал я на верхней полке плохо: было узко и жарко.
